— Ну не нужно, Талька, пожалуйста. Ведь все в жизни поправимо. К тому же тебя ведь не полностью исключили из команды, просто временно отстранили. А тот молокосос, которого взяли тебе на замену, кажется, чей-то племянник. Хотя парень способный, но твоего уровня ему не достичь. Так что, думаю, в итоге все встанет на свои места.

— Не утешай меня, Леха! Не хватало еще твоей жалости. Ты думаешь, я буду кусать локти? Если хочешь знать, я до последнего не знал, вернусь ли. Но видишь, за меня все решили другие. Меня просто мучает то, как я ухожу. Ведь собирался на белом коне. А получается, что выметают с позором. Знаешь, я ведь хотел, чтобы обо мне жила память как о чемпионе, внесшее большой вклад в развитие хоккея, а, похоже, теперь остается другая память. Врагу такого не пожелаю. Память, к сожалению, тоже выборочна, а выбирают, как правило, позорный скандал, а не честные победы…

Сейчас мне нужно было выговориться, довериться, даже поплакаться. Мамы, моего главного утешителя, рядом не было. Случайно рядом оказался Леха. И я готов был уже излить ему душу, и чуть ли не рассказать о том, что произошло со мной в последний месяц, что сегодня я теряю не просто свою любимую работу, но и свой привычный уклад жизни.

Хотя, нет. Я обязательно скажу Лехе, что еще есть Диана, и она меня вытащит, поддержит, спасет. И очень скоро, нет, завтра же мы с ней уедем на Канары, по-настоящему уедем. Мне действительно нужен отдых.

Эти слова уже вертелись на устах, как вдруг в квартиру ворвалась Диана. Леха стоял в проеме двери, и меня не было видно. А сам Ветряков не успел ничего сделать, чтобы предотвратить неприглядную сцену.

Диана сразу же бросилась ему на шею и защебетала:

— Ой, ты уже здесь, Лешечка, как здорово! А я купила три кило мандарин, марокканских. Говорят, тают во рту. Наконец-то я смогу вдоволь поесть мандаринов…

Тут она запнулась, заметив меня в углу комнаты. Ее большие синие глаза округлились, и ярко накрашенный рот скривился в улыбке.

— Талик? — промямлила она, отпустив наконец оцепеневшего Ветрякова.

— Ты? А когда ты приехал? — спросила она первое попавшее в голову.

— Сегодня, — довольно дружелюбно ответил я, сам не ожидая от себя такой приветливости. — Ты прекрасно выглядишь, Диана.

Я не солгал. Она действительно похорошела. Наше расставание явно пошло ей на пользу. А, возможно, Алешкина любовь, придала ее внешности некоторый шарм и изюминку. Одета она была как всегда вызывающе, в ярко красных длинных сапогах— ботфортах на шпильках и зеленой блестящей мини-юбке. Впрочем, ее безвкусный образ целиком был в Лехином вкусе. Она, как две капли воды, была похожа на его пассию, с которой он нас познакомил много лет назад. До меня вдруг дошло, что Диана — совсем не мой выбор. А всего лишь слепое подражание любимцу женщин и ловеласу Лехе. Что ж, я вынужден признаться, что она принадлежит ему по праву. У меня таких прав нет. К тому же, положа руку на сердце, меня эти права всегда тяготили. Эта ясная и простая мысль так развеселила меня, словно я освободился в одно мгновение от нитей паутины, связывающих меня долгие годы.

Леха наконец-то вспомнил, что он мой товарищ, хотя по совместительству — и предатель. Он, наверняка, так же вспомнил, что у него все-таки благородное сердце и он не трус. Он вышел на середину комнаты. Встал напротив меня. И как-то сурово, почти грубо (виноватые всегда выбирают подобный тон) произнес:

— В общем, ты все понял, Талька. Я хотел сразу сказать, но тебе нужно было узнать про вещи поважнее.

— Точно, Леха! Куда поважнее! — я дружески хлопнул его по плечу.

Он смутился.

— Извини нас, Виталик. Я не знаю, какие слова подобрать, в общем, чтобы ты простил. Впрочем, можешь не прощать — имеешь право. У тебя и так не самый лучший период в жизни, и еще это… В общем, я — подлец, да, Талька, подлец, можешь меня ударить.

— Еще чего!

Я готов был расцеловать Леху. Как-то в одно мгновение вдруг почувствовал себя не просто свободным, а впервые за это время даже чуть-чуть счастливым. Похоже, именно эта толика счастья довольно заметно отобразилась на лице, поскольку и Леха, и Диана недоумевающе смотрели на меня во все глаза. Не понимая, издеваюсь я, переживаю или действительно радуюсь.

— Талька, ты чего? — Леха, красный как рак, еще пытался вызвать меня на серьезный разговор.

Я понимал, что ссора по всем законам мелодрамы или анекдота бы была к месту. И успокоила бы чуть— чуть Лехину совесть, но этой радости я ему не доставил.

— Да забудем, Леха! Подумаешь, какая беда! Не жену ведь тебе отдаю.

Прекрасная Диана рассердилась не на шутку. Чего-чего, но она не ожидала от меня такой откровенной радости по случаю нашего расставания. Наверняка, даже мечтала о моей драчке с Лехой, чтобы потом, томно закатив глаза, рассказывать какому-нибудь журнальчику для сплетников, как из-за нее, роковой красавицы, чуть не поубивали друг друга два великих спортсмена.

— А я, между прочим, тебя никогда не любила! — Диана вызывающе топнула шпилькой. Она еще надеялась меня разозлить.

— Ну, и слава Богу. Вся твоя нерастраченная любовь достанется Лешке. И вскоре наверняка выйдет статейка под названием «Алешкина любовь». Для моей скромной персоны там места не останется.

— Останется, — угрожающе проскрипела Диана, — еще как останется.

— Ну и Бог со мной!

Нахлобучив шляпу, я направился к выходу. В коридоре налетел на пакет, заполненный мандаринами. Они, ярко оранжевые, покатились в разные стороны. Я принялся их ловко катать ногой по полу.