А однажды у нас испортился лифт, и мне пришлось подниматься по лестнице. По старой привычке я побежал, перепрыгивая через несколько ступенек. Но нечаянно оступился. Моя нога хрустнула, как ветка. Так пару недель пришлось проваляться в гипсе. Нога неудачно зажила. И мне вынесли однозначный приговор: хромота.

— Ничего не поделаешь, теперь придется купить трость, — виновато сказал я. — Зато буду похож на лорда Байрона.

— Ничего покупать не придется, — не менее виноватой улыбкой ответила Надежда Андреевна. И протянула мне трость, которую прятала за спиной. — Это Юрина. Я же говорила, он слегка прихрамывал.

Теперь уже слегка прихрамывал и я.

Так я стал не просто лысым, хромым и сутулым очкариком. Каждый день из зеркальной глубины на меня смотрел очень, очень старый и небритый человек. Я себя с трудом узнавал. Это мог быть кто угодно, только не я. Меня бы даже родная мать не узнала. И вряд ли бы таким приняла. Зато меня принял другой человек. С распростертыми объятиями.

— Боже, как же вы похорошели за это время, — Надежда Андреевна всплеснул руками. И даже промокнула глаза носовым платком. — Как же вы впрямь похорошели.

Я слегка поразился ее восторгу. Но лишь слегка.

— М-да, — неопределенно протянул я, пригладив рукой залысину, поправив очки в роговой оправе и опираясь на трость. — Я и впрямь похорошел.

Надежда Андреевна несколько минут благоговейно смотрела на меня, затем воскликнула.

— А знаете, вам необходимо купить новый костюм!

Я ответил равнодушным взглядом. Я, без конца менявший шмотки, выбирая их по цвету и стилю, как баба, вдруг окончательно понял, что меньше всего хочу красиво одеваться.

— Не нужно.

— Вы прямо, как Юра!

Я стряхнул пылинку со своего старенького пиджака в елочку (от Юры), поправил на носу очки (от Юры), пригладил жиденькие волосы (от Юры) и оперся на трость (от Юры). Я весь был скроен от Юры. И, наконец, Надежда Андреевна успокоилась. Успокоился, наконец, и я. Все долги были оплачены. Или почти все. Еще осталось найти открытие от Юры. Или придется совершить его мне самому.

Однажды, когда лифт снова не работал, а лампочки горели через этаж, мы медленно с Надеждой Андреевной поднимались по лестнице, как пожилая дружная пара. Вдруг из соседней квартиры выскочила старушка-соседка. У нее было сморщенное личико и ярко накрашенные губы. В своих руках он держала авоську с пустыми молочными бутылками (откуда она их только выкопала?). Столкнувшись со мной лицом к лицу, она громко вскрикнула и проворно перекрестилась.

— Юрка!

Я даже не вздрогнул. Мне показалось, так звали именно меня.

— О, господи! — она разглядывала меня, словно в микроскоп. — О, господи, вроде Юрка, а вроде и нет. И тут же обратилась к Надежде Андреевной. — Надь, это брат его, что ли?

Надежда Андреевна хотела было возразить, но тут встрял я.

— Ага, близнец. Разве что на два часа старше.

— Ну да, — успокоилась старушка, — а я-то подумала… Вроде он, а вроде и нет. Но если на два часа, тогда все понятно. И чего тут не понимать? Два часа это много. Вроде он, а вроде и нет. Теперь сразу видать, что ты старший брат.

Мы поспешили скрыться за дверьми своей квартиры. Если бы в подобной ситуации рядом находился кто-то другой, я бы расхохотался. Но при Смирновой я не посмел это сделать. Она нахмурилась еще больше.

— Юре бы это не понравилось, — сухо отрезала она.

— Мне бы тоже. Если бы я не был так похож.

— А вы похожи? — искренне удивилась она.

— Ну, в общем не знаю… Но некоторым так кажется.

— Кажется, — скривилась Надежда Андреевна. — Полуслепым старухам так кажется. Разве можно… Можно вас сравнивать…

Она закрыла лицо руками и громко всхлипнула. Я вновь бросился виновато ее успокаивать. Не преминув подумать, что нас можно запросто, без зазрения совести сравнивать. Но наши мнения со Смирновой не совпадали. Когда-то я был настолько о себе высокого мнения, насколько теперь она мелкого мнения обо мне.

Вдруг меня осенила не самая свежая мысль. Только любовь может унизить человека или возвести его до небес. Не желая понимать, человек низок или высок на самом деле. Самая необъективная вещь на свете — любовь. Меня не любили, не любил и я. И мы не сожалели об этом.

Я полюбил гулять вечерами. Один. И не потому, что вечером меня было проще не узнать. Я уже смирился, что признать во мне гениального форварда невозможно. Просто вечером легче было смириться с тем, что и я сам себя, настоящего, признавать наотрез отказываюсь.

Сгорбившись, втянув голову в плечи, опираясь на трость, в который раз я брел под моросящим дождем. Наблюдая сквозь запотевшие очки, как навстречу бодро шагали веселые молодые ребята. В спортивных трикотажных шапочках и разноцветных шарфах они вызывающе размахивали флагами нашего клуба и громко выкрикивали знакомые кричалки, название моей команды и имя нового кумира. Который уверенно и смело занял мое место.