— УБ триста тринадцать… Эрида, некогда известная как Зена. Вы слышали о ней?

— Если не ошибаюсь, ее орбита лежит в поясе Койпера?

Он выпрямился и, описав рукой круг, промолвил:

— Вам, безусловно, известно, что вся наша незначительная Солнечная система погружена в так называемое облако Оорта, где содержатся миллиарды небесных тел, комет и прочего рассеянного материала. Большинству людей и невдомек, что такое облако вообще существует. Прямо скажем, им на него наплевать. Потому их жизненная психология извращена, а картина мира неполна.

Последняя сентенция показалась Строй слишком туманной, хотя насмехаться над ней она не стала, понимая, что на свете есть множество вещей, смысл которых ей недоступен.

— Возможно, наши жизни слишком незначительны и суетны, чтобы… — Фихт выставил ладонь, словно ожидал рукопожатия. — Я ощущаю ваш ум, Строй. И конечно же, скромность. О, как бы желал я, чтобы мы стали ближе и я смог по-отечески учить вас. — И добавил: — Но всегда приходится отказывать себе… — он помолчал, глядя в сторону, — в любых человеческих контактах…

Строй ощутила неискренность в словах Фихта и приписала это повышенной, хотя и тщательно скрываемой половой возбудимости. Отшагнула в сторону от него и — возможно — от собственной неопределенности. Внутренний голос сказал ей, что она не в восторге от Фихта.

— Я бы посоветовала вам побольше уделить внимания физкультуре. Если хотите, можем прогуляться вокруг башни.

— За весь прошлый год я ни разу не покинул это помещение. Должно быть, здесь меня все устраивает.

Вероятно, он уловил снисходительность в ее голосе.

— И все-таки снаружи вам может понравиться.

Не успела она закончить высказывание, как ей на ум пришло новое, сложносоставное слово: «зельбстхильфлосцванг». «Вот-вот, — подумала Строй, — беспомощное самопринуждение». Она и сама была ему частенько подвержена. Если на то пошло, этим абсурдным словечком она заставила себя записаться на Марс — главным образом для того, чтобы сбежать от баварских родителей-увальней, прежде всего отчима. Не исключено, что это слово особенно хорошо подходит для Фарсиды.

Она выбросила «зельбстхильфлосцванг» из головы и сопроводила Фихта к лифтовой кабинке.

Когда они добрались до шлюза, то увидели, что смотритель Фипп бранится с каким-то малорослым быврой: обзывает его на чем свет стоит, не дает слова вставить.

Поблизости находился и Сквиррел, старший сын Фиппа.

— Стопудово, от тебя! — визжал он. — От бывр чего хочешь можно ждать!

Краснорожий распаленный Фипп проорал:

— Что, съел? Даже малые дети и те знают! Вали отсюда! Еще раз увижу, наваляю по рогам!

Коротышка поплелся прочь, преследуемый — на почтительном расстоянии — Сквиррелом. Фипп обернулся, увидел подошедших, и человека словно подменили.

— Прошу прощения, сэр. Извините за задержку. Вот сюда, пожалуйста, в эту дверку…

— Ты как-то взволнован, — заметила Строй, не в силах устоять перед соблазном.

— Да уж есть из-за чего, — отмахнулся Фипп. — Представляешь, я торчу тут на дежурстве, моя партнесса сидит наверху, а этот гад к ней повадился… Нет, ты вдумайся: он ее оприходовал, она рожает — а мне-то каково?

— Это нас не касается, — сказал Фихт своей спутнице, когда они вышли наружу. Под закатное солнце. На воздух. Со сверхмалым содержанием кислорода. Земли не видно.

Не успели они пройти и дюжину шагов, как Фихт вдруг вцепился в руку Строй и замер. Забормотал — то ли себе, то ли на публику:

— Разнузданный человек! Злой человек! Да, злой и разнузданный… Как вообще он может быть уверен, что тот мужчина осеменил его жену? В смысле, партнессу.

— Так ведь и его сын так считает. — Строй отметила про себя, что инцидент отчего-то взволновал астронома. — Может, им просто нравится такое воображать?

Бледный закат профильтровывался длинными горизонтальными полосками меж двух ближайших башен, Зюйдамерской и Китайской. Строй нашла эту панораму красивой, чем-то напоминающей мизансцену из спектакля, который в юности ей довелось посмотреть на Земле. В памяти всплыли строчки из древней поэмы: