— Вы умеете танцевать вальс?

— Да. А что?

— Раз-два-три, раз-два-три… — Его руки порхали в такт. — Забываешь все. Кружишься, кружишься… Я бы хотел быть танцором в Вене.

— Этим семью не прокормишь.

— Да, к сожалению, — грустно сказал он. — Но я иногда танцую в своем воображении…

— Так давайте потанцуем? — прошелестела Ирис.

— Здесь? Прямо в гостиной?

Она подстегнула его взглядом. Не двинувшись с места. Не протянув к нему руки. Приняв скромную позу девушки из прошлого века на балу, устроенном родителями накануне ее помолвки. Глаза говорили: «Ну решайтесь же», но руки целомудренно лежали на коленях.

Он неловко, едва ли не со скрипом поднялся — прямо как заржавевший робот, — встал перед ней, поклонился, откинув прядь со лба, протянул ей руку и вывел на середину комнаты. Они дождались начала следующего вальса и принялись кружиться, глаза в глаза.

— Это будет наш маленький секрет, — прошептала Ирис. — Никому не скажем, да?

Филипп хотел убрать затекшую руку, но Жозефина запротестовала:

— Не двигайся… Как же хорошо.

Он благодарно улыбнулся. Нежность поднималась волной откуда-то из глубины и пробегала по их переплетенным телам, как стая муравьев. Он притянул ее к себе, вдохнул запах ее волос, узнал знакомый аромат. Поискал его на шее, провел носом по плечу, уткнулся в запястье. Жозефина вздрогнула, прижалась к нему, в них проснулось задремавшее на миг желание.

— Еще, — прошептала она.

И вновь они забыли обо всем.

Жозефина предавалась любви в каком-то религиозном экстазе. Словно она билась за то, чтобы посреди мрачных развалин мира не гас свет, рожденный двумя телами, которые действительно любят, а не копируют разные движения и позы. Некая чудесная искра, преображающая простое трение тел в пылающий костер. Эта жажда абсолюта могла бы напугать его, но ему хотелось лишь вновь и вновь припадать к этому неистощимому источнику. У будущего вкус женских губ. Это они — завоевательницы, легко нарушающие всевозможные границы. Мы — лишь эфемерные эфебы, скользящие по их жизням, как статисты, а главная роль все равно принадлежит им. Это мне подходит, подумал он, вдыхая запах духов Жозефины, я хочу научиться любить, как она. Раньше я любил красивую книжку с картинками. Я жажду теперь другого чтения. Хочу любви-похода, любви-приключения. Если мужчина думает, что способен до конца понять женщину, — он сумасшедший или невежда. Или претенциозный болван. Ему и в голову не могло прийти, что он вдруг увидит ее на террасе английского паба. И однако… Она появилась перед ним. Она хотела знать точно. Женщинам всегда надо знать точно.

— Жозефина! Ты как сюда попала?

— Я приехала увидеться с издателем, права на «Такую смиренную королеву» купили англичане, и нужно было урегулировать массу деталей. Чисто практических деталей: обложка, формат, пиар, все это трудно решить по электронной почте или по телефону, ну и…

Она словно отвечала хорошо выученный урок. Он прервал ее.

— Жозефина… Сядь, пожалуйста, и скажи мне правду!

Она оттолкнула стул, который он ей подвинул. Скомкала газету, которую сжимала в руках, опустила глаза и выдохнула:

— Наверное, мне просто хотелось увидеть тебя… я хотела знать, правда ли…

— Правда ли, что я еще думаю о тебе или вовсе тебя забыл?

— Вот именно! — с облегчением сказала она и заглянула в самую глубину его глаз, вытягивая признание.

Он смотрел на нее, растроганный. Она не умеет лгать. Врать, притворяться — своего рода искусство. А она умела краснеть и идти прямо к цели. Не колеблясь, не виляя.

— Боюсь, дипломата бы из тебя не вышло.

— А я и не стремилась никогда, наоборот, пряталась в своих пыльных рукописях.

Ее пальцы, тискающие газету, стали совсем черными.

— Ты мне не ответил. — Она настаивала на своем. Стояла перед ним, прямая и напряженная.

— Пожалуй, я понимаю, почему ты меня об этом спрашиваешь…

— Это важно. Скажи мне.

Если он еще потянет с ответом, газета превратится в кучу конфетти. Жозефина рвала ее машинально, но методично.

— Хочешь кофе? Ты завтракала?

— Я не голодна.

Он поднял руку, заказал чай и тосты.

— Я рад тебя видеть.

Жозефина хотела прочесть хоть что-то в его взгляде, но поймала только насмешливый отблеск. Его явно забавляла ее растерянность.

— Могла бы предупредить меня… Я бы встретил тебя на вокзале, жила бы у нас. Ты когда приехала?

— Знаешь, я действительно приехала встретиться с издателем.

— Но это была не единственная цель твоей поездки…

Он говорил тихо, спокойно, словно подсказывал ей реплики.

— Ну… Скажем так, увидеться с ним было необходимо, но вовсе не обязательно для этого оставаться на четыре дня.

Она опустила глаза с видом побежденного воина, складывающего оружие.

— Я не умею лгать. Нет смысла мне здесь что-то изображать. Я хотела тебя видеть. Хотела знать, забыл ли ты тот поцелуй со вкусом индейки, простил ли ты мне то, что я попыталась тебя… ну, так скажем, отдалить в последний вечер, и хотела тебе сказать, что сама я все время думала о тебе, хотя все по-прежнему сложно, потому что есть Ирис и я все еще ее сестра, но это сильнее меня, я думаю о тебе, я думаю о тебе и хочу быть спокойна и знать, что ты тоже… что ты… или что ты забыл меня, потому что тогда мне об этом нужно сказать, я постараюсь сделать все возможное, чтобы забыть тебя, даже если это сделает меня несчастной, но я прекрасно знаю, что сама во всем виновата и…

Она смотрела на него, затаив дыхание.

— Ты так и собираешься стоять надо мной? Как на сцене? Мне же неудобно, я устал голову задирать.

Она рухнула на стул, пробормотав, что все должно было получиться совершенно иначе! И смотрела на него, явно раздосадованная. Руки у нее были черные от типографской краски. Он взял салфетку, намочил в кувшине с теплой водой и протянул ей, чтобы вытерла руки. Молча наблюдал за ней, и когда она, наконец, уронила руки на стол, сокрушаясь, что провалила так тщательно разработанный вместе с Ширли план, взял ее за запястье и заговорил: