— Ничего особенного… Случилась авария. Конечно, они были оба виноваты. Пьяны. Я предупреждала их тогда — лучше бы они не садились за руль… Но меня уже тогда никто не воспринимал всерьез…

Она остановилась.

— Похоже, нам предстоит долгий разговор, — вздохнула она. — Давайте я хоть кофе сварю… И мне надо, наверное, позвонить шефу. Сказать, что я немного задержусь…

На улице кружилась вьюга.

Женя шла рядом с ним, держа его за руку. Варежки она, конечно, забыла. Он почувствовал, что руки ее замерзли, и остановился.

— Слушай, — озабоченно проговорил он, пряча ее руки в своих. — Ты что, без перчаток?

— Да, — кивнула Женя и счастливо улыбнулась. Точно не было большего счастья, чем гулять в такой холод без варежек.

Он стоял, пытаясь согреть ее озябшие, покрасневшие руки своим дыханием.

— Давай вернемся?

— Нет, — запротестовала Женя. — Мне совсем не холодно, правда-правда!

Он только усмехнулся. Стянул с рук свои перчатки и надел на Женины руки. Перчатки были большими. А руки у Жени — маленькими. Но им там сразу понравилось, в чужих мужских перчатках. Наверное, потому, что перчатки эти были его частью.

Частью своего хозяина…

— Куда мы идем? — спросила она.

— Просить благословения на наш союз, — сказал он.

Она промолчала.

У кого он так настойчиво собирается просить благословения?

И еще она ужасно боялась, что ему не дадут это самое благословение. Не дадут — и все… Что тогда они станут делать?

Она уже плохо себе представляет, как станет жить дальше. Без него…

И тут же удивилась: странно-то как, без Панкратова она жить сможет, а без этого человека — уже нет?

Она, Женя Лескова, в самом деле блудница какая-то…

Они прошли по невысокому мостику и поднялись немного в гору. Мимо старых домиков — Женя так давно не была в этом районе, что искренне удивилась. Она-то думала, что таких домиков-развалюшек уже и нет… Одни махины многоэтажные… Большие деревни. А они сейчас шли по маленькой деревеньке, такой трогательной, беспомощной и… уходящей в небытие.

Из какого-то окна доносилась старая песенка — Женя вспомнила, это ария из «Юноны и Авось». Возвращаться — плохая примета… Хорошо, что они не вернулись. Вдруг и в самом деле случилось бы что-нибудь, и они никогда бы друг друга больше не увидели?

Она сильнее сжала его руку.

И увидела церковь.

Она невольно остановилась.

Что-то внутри ее отчаянно сопротивлялось.

— Мы идем… туда?

— Конечно, — кивнул он.

— Но я не могу…

Она прошептала это очень тихо, одними губами.

Он остановился.

— Почему?

— Я… Нет, я не могу! Просить благословения… Я же блуд-ни-ца! Я изменяю мужу. С тобой.

— Вы венчались? — поинтересовался он.

— Нет, — призналась Женя.

— Тогда все в порядке, — облегченно выдохнул он. — Пошли… Он не был тебе мужем в глазах Бога.

— Почему это?

— Потому, что вы с ним жили просто так… Если не венчались, никакие вы не муж и жена… Разве что для тебя государство важнее, чем Бог.

— Нет, — подумав, призналась Женя. — Не важнее…

И сама удивилась, какое облегчение она вдруг испытала.

Как будто и в самом деле теперь поняла — ничего хорошего ее с Панкратовым не ожидало. Раз уж благословляло их брак государство. Вот если бы Бог…

Она отчего-то вспомнила холодную, равнодушную тетку в ЗАГСе, с высокой прической и большим животом, и подумала: если бы вместо этой тетки был священник, может, в самом деле все вышло бы по-другому? Но сейчас ей даже нравилось, что все так и случилось.

Потому что ее больше не волновал Панкратов. Перестал занимать ее воображение. И боль, причиненная им, утихла сама собой. Она даже пожелала ему мысленно счастья и простила. Отпуская, простила.

— Пойдем?

Он уже был перед входом в храм, и Женя тоже подошла, все еще немного побаиваясь.

«Чего я боюсь? — задала она самой себе вопрос. — Я же с ним рядом…»

И ответила самой себе: «Я боюсь, что нас не благословят». Она уже поняла, что для него это очень важно и — как ни странно! — для нее тоже. Если сейчас им не дадут благословения, придется расстаться. Разойтись в разные стороны. И как же она, Женя, сможет без него жить дальше?

Это открытие показалось ей еще более удивительным. Потому что, когда она ушла от Панкратова, была боль, была обида, но этого вопроса не было. Она просто не спрашивала себя, как она будет без Панкратова. Ни разу!