— Что вам угодно?! — прервал Иванов.

— Не сочтите за подлость... а также... не гнушаясь обстоятельствами — пообщаться на тему о сочувствии Блуму...

— Что? Что? — поразился Полковник. — Бывают же идиоты...

— Подожди, подожди, — вмешался Иванов, — по-моему, у него литературный бред.

Господин-без цилиндра перешел на бормотание. Он был известен своими скандалами. Обладая, кроме прочих талантов, умением убеждать и красноречием, уговорил знакомую поэтессу раздеться в супермаркете в обеденный перерыв, а вещи выбросить в окно. Он представил это как великую переделку мира. Через час их застали: его — флегматично расхаживающего среди мебели, выкрашенного губной помадой от пупа до пяток, ее — истерически рыдающую на польском велюровом диванчике.

— Говорите прямо! — велел Иванов.

То, чего он сам не умел делать ни при каких обстоятельствах, разве что во сне.

— Господин Ли Цой... господин Дурново...

— Что за тип? — быстро просил Полковник.

— Большой государственник, — сказал Иванов, — еще от царя Гороха. Вам что, нужны деньги?

Господин-без цилиндра испугался еще больше и замотал головой:

— Если бы я мог надеяться на вашу благосклонность...

— Что вы несете? Вы за мной уже третий месяц ходите. Что вам угодно?

Господин-без цилиндра потел и краснел.

— Говорите, а то здесь кого-то выпорют! — прикрикнул Полковник. — Ну же!

— Относительно вашего... — Он снова скатился в невменяемость.

Полковник тряхнул его за шиворот:

— Говори, простата!

— Вашего... — господин-без цилиндра нашел в себе силы ткнуть пальцем в Иванова.

— Сына? — догадался Иванов.

— Не извольте беспокоиться... проходит по ведомству... без огласки... с позволения сказать...

— Това... господина Дурново?! — догадался Иванов.

— Как же, как же... — не без гордости прошептал господин-без цилиндра и оцепенел от ужаса.

"Еще помрет", — почему-то решил Иванов.

— И завтра же заберите ваши рукописи. Слышите?

— Премного благодарен. Не извольте беспокоиться. Целую ручки... — И схватил Иванова за пальцы.

— Да вы что! — Иванов выскочил из стекляшки. — Псих!

Молча перешли мостик. Хотелось ополоснуть руки в воде. Львы задумчиво смотрели в светлую воду.

— Я пойду с тобой, — сказал Полковник. — Где этот чертов Дурново?

Люди по-прежнему сновали рядом. Теперь они не казались такими безразличными. В их лицах читалось некоторое подобие сочувствия.

— Так просто его не достать, — сказал Иванов. — Наверное, ему нужен я...

— Может быть, десант организовать? У меня бригада простаивает, скучает, понимаешь ли...

— Спасибо тебе, старик, но это мое дело, — сказал Иванов.

— Да, я понимаю, — сказал Полковник. — Ты теперь другая сторона. Ну, прощай!

Они обнялись.

— Выпить бы еще... — мечтательно высказался Полковник и меланхолично, не обращая внимания на транспорт, как бессмертный, зашагал поперек дороги. Перед колоннадой музея бродили туристы. Он быстро смешался с толпой. Иванов по привычке оглянулся: господин-без цилиндра рыдал на углу, закрыв лицо руками, блестела лишь склоненная лысина.

С некоторыми женщинами забываешь, каким ты был и каким ты стал, словно они умеют защищать тебя от прошлого. Плохого или хорошего, но от твоего прошлого. Ты просто становишься самим собой, и тебе не надо ничего придумывать, словно кто-то из них дополнил в тебе то, на что ты не обращал внимания, а потом однажды ты обнаруживаешь в себе нечто, что заставляет тебя удивиться, и с того момента приписываешь это свойство ей и начинаешь ее ценить, или думаешь, что ценишь, может быть, даже привыкаешь. Но в одном ты прав, таким образом ты сохраняешь самого себя, и она невольно помогает тебе в этом.

— Сегодня ты со мной не пойдешь... — сказал он.

Она лежала в мятой постели на животе, покачивая ногами, и смотрела на него снизу вверх темно-голубыми лукавыми глазами, и он сделал вид, что занят пуговицей на рубашке. Уж слишком у нее было счастливое лицо, и у него не было желания ее обманывать.

Она словно ослышалась и в нерешительности покачала головой.

Всю ночь он берег эту фразу, и это многого ему стоило — тяжелой головы от бессонной ночи. В окно, как невольный свидетель, заглядывала ветка тополя.

— Почему? — Она быстро села, потянув на себя простыню и сложив руки на груди.

Ее искренность — не от многоопытности, не от искушенности, он не знал, как назвать, может быть, от молодости, в которой он пытался найти слабость, чтобы утвердиться в себе еще крепче. Он чувствовал, что она не дает ему такого шанса, учась буквально на лету. Стоило сделать шаг, и их взаимоотношения еще раз перелились бы в физическую близость. Он уже привык ходить пустым и чувствовал, что надо как-то защититься от хаоса. Может быть, он просто еще не сжился с новыми мыслями и ощущениями?