— Вам не мешает это покрывало на голове? — поинтересовался португалец, пока они ждали, когда им принесут еду.

— Хиджаб?

— Да. Он вам не мешает?

— Нет, это дело привычки.

— Но для человека, который учился в Париже и привык к западным нравам, это, должно быть, не так просто…

Лицо Арианы приобрело вопросительное выражение.

— Откуда вам известно, что я училась в Париже?

От сознания непростительного прокола глаза Томаша наполнились ужасом. Ведь эту информацию сообщил ему Дон Снайдер, а значит, демонстрировать свою осведомленность ему, конечно, не следовало.

— Уф… откуда же… — бормотал он, лихорадочно соображая, как выпутаться из затруднительного положения. — Наверно… ну да, точно! Мне рассказали об этом в посольстве… Уф-ф-ф… в вашем посольстве в Лиссабоне.

— Вот как? — удивилась иранка. — Наши дипломаты, как я погляжу, несдержаны на язык…

Португалец через силу улыбнулся.

— Они… они очень милые. Знаете, я упомянул вас в беседе, и они мне о вас рассказали.

Ариана вздохнула.

— Да, я действительно училась в Париже.

— Почему же вы вернулись?

— Там у меня дела пошли наперекосяк. Я вышла замуж, но семейная жизнь не заладилась, а после развода мне было невыносимо одиноко. С другой стороны, все мои родные здесь. Вы представить не можете, как трудно мне далось это решение. Я уже совсем привыкла к европейской жизни, но тоска по семье оказались сильнее, и я вернулась. В стране как раз набирали силу реформаторы, шел процесс либерализации. Да будет вам известно, что именно мы, женщины, главным образом — молодые, привели в президентское кресло Хатами. — Она напрягла память. — Это было, постойте-ка… ну да, в девяносто седьмом, через два года после моего возвращения. Поначалу все шло хорошо. Во всеуслышание зазвучали первые голоса в защиту прав женщин, некоторые женщины вошли в меджлис, наш парламент. Благодаря сторонникам реформ незамужние девушки завоевали право получать образование за рубежом, а установленный законом минимальный возраст девочек для вступления в брак повысили с девяти до тринадцати лет. Я уехала работать в Исфахан, на родину. — По лицу ее пробежала тень. — Однако на выборах 2004 года контроль над меджлисом вернули консерваторы, и… не знаю, сегодня… короче, поживем — увидим… А меня вот перевели из Исфахана сюда, в Министерство науки.

— А чем вы занимались в Исфахане?

— Работала на электростанции. В общем, не важно.

— Ваш муж, наверное, был недоволен тем, что вас перевели.

— Я больше не вышла замуж.

— Ну, тогда близкий друг.

— Близкого друга у меня тоже нет. — Бровь у нее вопросительно изогнулась. — Однако не наводите ли вы мосты?

Португалец засмеялся.

— Ну что вы, нет конечно. — И поколебавшись, сознался: — То есть… вообще-то… да.

— Что «да»?

— «Да», навожу. Хочу знать, свободны ли вы.

Ариана залилась краской.

— Профессор, мы в Иране. Есть некоторые формы поведения, которые… которые здесь не…

— Не называйте меня профессором, я сразу чувствую себя старым. Зовите меня просто Томаш.

— Я должна соблюдать приличия. Я не могу так запанибратски к вам обращаться. Вообще-то, по всем правилам, я должна называть вас «ага профессор», «господин профессор».

— Предлагаю следующее: когда мы одни, обращайтесь ко мне по имени, а если рядом кто-нибудь есть, величайте «агой профессором». Договорились?

Ариана покачала головой.

— Нет. Я должна придерживаться правил.

Историк развел руками.

— Как вам будет угодно, — сдался он. — Ответьте тем не менее на один вопрос. Как иранцы воспринимают такую женщину, как вы — очень красивую, с западным образованием и манерами, разведенную и живущую сама по себе?

— Ну, сама по себе я живу только здесь, в Тегеране. В Исфахане я жила в доме своей семьи. Знаете, у нас принято жить всем вместе. Братья и сестры, бабушки и дедушки, внучата, — все под одной крышей. Дети, даже когда женятся, продолжают жить с родителями.

— М-да, — протянул Томаш. — Однако вы так и не ответили на мой вопрос. Как соотечественники относятся к вашему образу жизни?

Иранка глубоко вздохнула.

— Не очень хорошо, как и следовало ожидать. — Она задумалась. — У женщин здесь немного прав. Когда в 1979 году произошла исламская революция, все резко изменилось. Хиджаб стал обязательным, брачный возраст для девочек установили в девять лет, женщинам запретили появляться на людях в сопровождении мужчины, не являющегося близким родственником, а также путешествовать без разрешения супруга или отца. За прелюбодеяние женщин стали карать побиением камнями до смерти, а прелюбодеянием стали считаться даже случаи изнасилования. Было возрождено наказание плетьми, в том числе за неправильное ношение хиджаба.

— Черт возьми! — воскликнул Томаш. — Женщинам здесь несладко!

— Да уж. Я в то время жила в Париже, поэтому не видела непосредственно все эти постыдные вещи. Но издалека следила за событиями, понимаете? Мои родные и двоюродные сестры держали меня в курсе. И поверьте, я бы не вернулась в девяносто пятом, если б считала, что здесь все будет по-прежнему. В ту пору, повторяю, входили в силу реформаторы, появились признаки либерализации… и я рискнула.

— Но вы же мусульманка?