Шрифт:
Пришлось Павлу Павловичу объясняться.
— Не понимаю, что он такого сделал, вашДудинскас, для дружбы наших народов, чтобы так за него ратовать!
— Дубинки он сделал, — грубовато ответил Дупловис, стараясь все-таки сдерживайся в рамках протокола. — Чем, может, впервые и показал нам, вашим соседям, да и всем остальным, что здесь у вас и прошлое есть, и будущее можетбыть. Не бывает ведь таких дураков, чтобы такое делать, не веря в перспективу...
Валентинас Дупловис замолчал. Он прекрасно понимал, что ничего этим разговором не изменишь. Пришел-то сюда он от досады и неловкости перед Дудинскасом.
— Вы бы нам раньше отказали, без всяких писем. Если считаете нецелесообразным...
Но раньше Павел Павлович так не считал. Раньше он вообще не знал, что он об этом думает, потому что не знал, что об этом думают оне.А оказалось, что онедумали, будто своей деятельностью Дудинскас... наносит ощутимый вредгосударству. Хотя бы тем, что в дни всенародных государственных праздников он у себя устраивает альтернативные пиршества, чем отвлекает внимание дипкорпуса.
— И что же это за праздники? — не скрывая иронии, поинтересовался Дупловис.
— Купалье, Пасха, Коляды, — Федорович уверенно разгибал (на иностранный манер) пальцы. — Снова Купалье, Рождество...
При этом, даже не сгибая, а разгибая пальцы на иностранный манер, Павел Павлович не ощутил ни очевидной глупости всего, что он нес, ни недоумения литовского посланника.
— Разве всенародные праздники празднуют только в администрации Всенародноизбранного?Разве дипломаты невольны выбирать, где им проводить свободное время?
Все перекручивает старый вьюн, — прокомментировал Дудинскас рассказ раздосадованного посла. — И врет безбожно. Никогда с Батькойон об этом не разговаривал, хотя, наверное знаю, заговорить собирался.Но не стал, потому что сам угадалреакцию. А говорит об этом как об окончательном мнениии многозначительно перстом указывает наверх, чтобы не оставалось никаких сомнений в авторстве такой чуши.
Очередной удар судьбы он вынес спокойно. Но Павла Павловича как бы вычеркнул из числа своих друзей. Слишком уж тот извивался.И слишком в дурацком виде его выставил. Ведь требовалось-то совсем немного. Просто позвонить и по-дружескисказать:
— Слушай, у меня ничего не выходит.
Это позволило бы Виктору Евгеньевичу тихонько выйти из глупой истории: объясниться с соседями и отказаться от оказанной чести, извинившись и сославшись, скажем, на занятость или на пошатнувшееся здоровье.
Но не позвонил и даже при встрече не извинился, а лишь кивнул, блудливо стрельнув маслянистыми глазками, и шмыгнул в сторону, не дождавшись от Дудинскаса ответного кивка.
И тут вдруг неожиданная и «секретная» просьба зайти... Да еще предварительно изложив всепро марку на хорошей бумаге,адресованной лично Всенародноизбранному,с которым он куда-то вместесобирался лететь. Чуть ли не в Китай...
Поколебавшись, Виктор Евгеньевич согласился. Никакими шансамион обычно не пренебрегал. И если человек захотел вдруг заработать индульгенцию, отчего же...
Всепро марку он уже столько раз «излагал», что, написав на чистом листочке лишь обращение к новому адресату,отдал его Надежде Петровне, поручив сварганитьиз бесчисленных вариантов, которыми была забита память всех «персоналок» компьютерной группы, очередное слезное прошение. С ним и явился к министру иностранных дел. Формальное почтение Виктор Евгеньевич таким образом, как бы проявил, не слишком обнадеживаясь. И нисколько не сомневаясь, что халтуры в данном случае никто не заметит.
Так и случилось.
Встретив Дудинскаса посреди кабинета, Федорович, нетерпеливо переминаясь, так торопятся по нужде,выслушал его рассказ о том, кто до негоуже занимался спасением ситуации и о том...
Не дотерпев до конца, Павел Павлович перебил Виктора Евгеньевича, заявив, что все вокруг трусы и слабаки, верить которым Дудинскас не должен ни в одном слове, потому что Батькаим все равно не верит и близко к себе никого не подпускает, да никто из них ко Всенародноизбранномус таким вопросом и не подойдет. На каждого, — тут Павел Павлович перешел на шепот, — у него есть досье. А подойти может только тот, кто не запятнан — один-единственно-честно-преданный пес, на которого и досье бессмысленно заводить...
Все это сразу выпалив, Павел Павлович забрал письмо и принялся с Дудинскасом прощаться, при этом он машинально сложил письмо (несмотря на то, что оно на хорошей бумаге) гармошечкой, сунул его во внутренний карман пиджака и, уже окончательно прощаясь, пояснил, что ему еще надо заскочить домой переодеться.
Виктор Евгеньевич все понял и, даже не зная тогда, чем вскоре закончится карьера Павла Павловича Федоровича, попрощался с ним от всей души [112] .
112
Надо же!.. Через две недели П. П. Федорович был из высокого ведомства вышвырнут. Правда, в оппозицию не пошел, а устроился работать преподавателем, где его никто не трогал, благо никакого компромата за ним действительно не числилось.