Шрифт:
На платформе ни души: ни носильщиков, ни гуляющей или встречающей публики, ни собирающихся в дорогу пассажиров. В эту великую ночь всякий старается быть в родном уголке, окруженный дорогими, близкими.
«И хорошо! — мысленно одобряет царящую на станции пустоту Галя. — По крайней мере, никто не увидит, какая я ужасная».
Уцелевшим боковым гребешком она наспех приглаживает спереди волосы. Косы, до половины распустившиеся, с красиво завивающимися, рассыпчатыми концами, остаются висеть вдоль спины.
Галя напряженно всматривается в окаймленную железом бесконечно длинную ленту, по которой, гладко скользя и несясь стрелой, вот теперь, каждую минуту, может примчаться к ней такая большая радость.
Вдруг дрогнула ночная тишина. Будто радостный ветерок всколыхнул синий небесный полог и рванулись навстречу друг к другу сияющие звезды, когда раздался первый благовестный удар. Вслед за ним запели, переливаясь, большие и малые колокола, и их чистые голоса слились в торжествующем пасхальном хоре.
Глубокое умиление охватило Галю: среди этой совсем особенной обстановки, тишины и одиночества, при которых все чувствуется и воспринимается сильнее и глубже, этот чудесный величественный звон зачаровывал ее.
«Христос Воскрес! Христос Воскрес!» — звенело в ее сердце. «Христос Воскресе, дядя Миша! Приезжай же, приезжай! Скорее, скорее!» — пела и молила душа ее.
Почти в тот же миг далеко-далеко, на самом краю извилистой железной ленты показались три громадных горящих глаза. Все ближе подвигается огнедышащий великан; все ярче сияют, все настойчивее прорезают ночной сумрак его сверкающие пламенные очи; смотрит, напряженно смотрит он перед собой. Вот уже доносится стук его колес; странно смешивается он с пасхальными перезвонами. Гале кажется, что и колеса звучат как-то по-иному, весело, празднично; не так тяжело дышит и сам паровоз. Легко, бодро мчится он, торопясь добежать до назначенного пункта, чтобы, замолкнув, прислушаться к льющемуся воскресному благовесту [27] , насладиться им, не заглушенным больше громыханием собственных тяжелых колес.
27
Благовест — церковный звон одним большим колоколом (в отличие от перезвона или трезвона), извещающий о начале богослужения.
Вот он совсем близко!.. Можно уже различить окраску вагонов… Галино сердце то, притаившись, как бы останавливается, то с новой силой рвется из груди.
«Господи, сделай, чтобы дядя Миша приехал! Господи, сделай! Сделай!» — молит она.
Плавно, медленно подкатила и сразу будто замерла громадная машина. Сердце Гали бьет тревогу. «Что это? — никого…»
Ни одна душа не показывается из пустующих вагонов. Наконец вылезает кондуктор с большим жестяным чайником в руках… Вот он христосуется с жандармским унтер-офицером, единственным нарушителем безлюдья платформы. И все…
«Что же это?» — разочарованно думает Галя. Ей хочется плакать; она чувствует, что после пережитого ею громадного духовного подъема, после напряженного, тщетного ожидания вот-вот хлынут слезы, неудержимые, обильные. К горлу подступает какой-то теплый комок.
И вдруг слегка увлажненные уже глаза девушки разгораются, как звезды… На площадке одного из вагонов вырисовывается крупная мужская фигура. Пусть она стоит спиной к Гале, пусть она не видит ни единой черты, ни даже самого контура лица, ей достаточно одного движения, одного шага, чтобы узнать слишком памятного, дорогого человека.
— Дядя Миша! — непроизвольно вырывается радостное восклицание из груди девушки.
Ей все равно, прилично это или нет, да, впрочем, ведь вокруг и нет никого. Она не может осилить своей громадной радости.
Фигура уже спустилась на платформу и быстро поворачивается на звук раздавшегося голоса. При виде сияющей, взволнованной тоненькой фигурки в ярко пунцовом платье, бегущей ему навстречу, все лицо господина озаряется хорошей светлой улыбкой; лучистые глаза мягко теплятся.
А приутихшие на мгновение, словно передохнувшие колокола снова запели свой ликующий гимн…
— Христос Воскресе, дядя Миша! — уже прямо перед приезжим раздается взволнованный, звенящий радостью девичий голосок.
— Воистину Воскресе, Галочка! — отвечает Таларов, христосуясь с девушкой.
— Поздравляю вас, дядя Миша, со Светлым праздником, желаю всего светлого, хорошего-хорошего, — звенят дальше прочувствованные слова.
— Спасибо, детка, и тебе тоже всего-всего благого, что только доступно на земле, — тепло звучит в ответ. — Твое же пожелание уже исполняется: не успел я выгрузиться из вагона, как вдруг мне сразу преподносят такой неожиданный, радостный сюрприз — вот это самое славненькое красное яичко. Ведь знаешь, говорят, особенно дорого оно в Светлое Христово воскресенье. Спасибо тебе, моя крошка, спасибо, родная, что встретила, а то трясся бы я до Василькова один под звуки великого радостного благовеста, и, чего доброго, еще взгрустнулось бы мне, грешнику, под его святую песню.
В звуке его мягкого голоса прорвалась тоскливая, тщетно подавляемая нотка, сейчас же уловленная и отраженная чутким сердцем девушки.
— А вы знаете, почему так вышло, что одна я встретила вас? — торопливо начала объяснять Галя, предполагая, что отсутствие на станции всех Таларовых обидело и причинило боль Михаилу Николаевичу. — Ведь и вчера, и третьего дня Марья Петровна сама ездила вас встречать, собиралась и сегодня. Надя тоже непременно хотела, и Леля, — потупляя глаза, плетет ради его утешения Галя. — Но потом стали толковать и обсуждать и решили, что вы ни в каком случае не приедете сегодня, что вас кто-нибудь задержал и в канун праздника ни за что не выпустит. Тогда они поехали в церковь, а я рано справилась, была совершенно свободна, ну, думаю, попробую, авось, на мое счастье… И как раз — есть! И они все… Надя будет так рада, — поспешно поправилась Галя.