— Это ее-то самолюбие унижают! — негодующе вспыхнула Марья Петровна. — Извини, мой друг, эту нищую девчонку безмерно возвышают. Еще раз прости, но тактично ли было с твоей стороны предлагать и настаивать на ее участии в спектакле? — открыла наболевшее место Таларова.

— Ты забываешь, что не я поднял этот вопрос: выразил и поддерживал свою просьбу Ланской, я только присоединился. Если бы начал я, это, конечно, было бы признано одной из моих «диких» выходок, доказательством моей невоспитанности и сумасбродства. Между тем Ланской, перед авторитетом которого вы все, насколько я заметил, преклоняетесь, аристократ, предводительский сын, сам пригласил «дворовую девчонку», как ты сейчас выразилась. Убежден, что Бориса Владимировича ни мое обращение с Галей на «ты», ни ее «дядя Миша» не шокирует. Как видишь, дело тут не в происхождении, а в душе, в чуткости человека.

Лучше прекратим этот разговор. А за чай благодарю, — закончил Таларов, поднимаясь с места и оставляя Марью Петровну одну в самом скверном расположении духа.

— Ах, дяди Миши нет? — через несколько минут после ухода Таларова воскликнула Галя, появляясь в дверях столовой с крынкой в руках. — А я хотела спросить, не выпьет ли он парного молока…

— Кого хотела спросить? — останавливая пристальный, сердитый взгляд на лице девушки, строго вымолвила Марья Петровна.

Галя поняла намек и ярко вспыхнула. Она всегда инстинктивно избегала называть так Таларова в присутствии его невестки, на этот же раз эти ненужные слова непроизвольно сорвались с ее языка!

— Я хотела спросить, не пожелает ли Михаил Николаевич парного молока? — оправившись, твердо выговорила девушка.

— Ах, Михаил Николаевич… — подчеркнула Марья Петровна. — А то я не поняла, о ком ты говоришь. Спроси его самого, он только что вышел на веранду.

— Не угодно ли вам молока, Михаил Николаевич? — отыскав Таларова, через несколько минут спросила Галя.

— Михаил Николаевич? Что так почтительно и холодно? — улыбнулся было он, но по выражению лица и по голосу девушки тотчас же понял, что та чем-то расстроена.

«Верно, сказала-таки ей эта ведьма», — догадался он, мысленно давая невестке столь нелестное прозвище.

— Что ж это, однако, Галочка? С нынешнего утра ты не хочешь больше признавать меня дядей? Так я тебе чужой? Дана чистая отставка, без мундира и пенсии? За что же? А-а? — допытывался Михаил Николаевич, желая шуткой развлечь огорченную девушку и вместе с тем удостовериться в своем предположении.

— Дядя Миша, как вы можете так говорить! — воскликнула Галя, поднимая на него полные слез глаза.

Она никогда не плакала, и эти влажные глаза доказывали Таларову, как ей тяжело.

— Не сердитесь, дядя Миша, но больше я не буду так называть вас… Не могу…

На последнем слове девушка проглотила душившие ее слезы, что послужило Михаилу Николаевичу лучшим доказательством справедливости его предположения относительно невестки. Убедился он также в том, насколько правильно понимал душу Гали, как верно предсказывал ту боль, что вызвала бы в ее сердце одна только внешняя перемена их отношений, и бесконечная жалость к этому преданному, обиженному существу наполнила его душу.

— Слушай, моя девочка, — ласково и серьезно заговорил он. — Если почему-либо ты считаешь для себя более удобным называть меня на людях Михаилом Николаевичем, зови. Но, помни: только на людях! С глазу же на глаз мне было бы очень больно услышать от тебя эту кличку — ты меня другим избаловала. Сама же ты, знай это раз навсегда, везде, на людях и без них, была, есть и будешь моей славной, дорогой, хорошей Галочкой! Ну, а теперь давай сюда молоко, да побольше, — весело заключил он.

— Галка, Галка! Душонок, крысенок ты мой миленький! Забилась тут в своей келье и ничего-то решительно не знаешь. Ведь приехал! Приехал!.. Он приехал! Сидит в зеленой беседке! Понимаешь ли, душа ты бесчувственная? И как все дивно вышло: вошел, посмотрел и сразу узнал. Понимаешь? Сразу! А мне стыдно… Покраснела я… Одним словом — восторг!.. Не забыл, не посмел забыть. Помнит, помнит!!..

Как ураган влетев в Галину комнату, Надя еще почти на пороге выбухнула все свои важные новости, хлопая в ладоши и, без всякой видимой надобности, хватаясь за встречные предметы.

— Идем, идем со мной! Бежим! — торопила она. — Я хочу, чтобы ты сию же минуту познакомилась с ним! Только чур, Николашу моего не отбивать! Довольно, что ты Лельку до бешенства довела, она не сегодня-завтра кусаться начнет, либо, того гляди, у нее со злости, что ты Ланскому нравишься, двенадцатиперстная кишка перевернется. Я же при моей хрупкой комплекции с горя прямо в чахотку впаду, — уверяла Надя.

— Глупости какие! — смутившись, воскликнула Галя.

— Да уж не глупости, ви-и-ижу! Ну, ладно, идем, идем, и про уговор помни.