Иногда это удавалось, и тогда Ворон садился за стол и продолжал трудиться над своим любимым детищем, календарно-астрономическим трактатом, внося в него поправки, почерпнутые во сне из таинственных книг.

А еще он начал изучать немецкий и английский языки. Без них ему было никак. Когда Бомелиус разговаривал со своими соотечественниками, Ивашка чувствовал себя абсолютным дураком, так как не понимал ни слова из этих бесед. В конечном итоге у Ворона взыграло ретивое и он приналег на языки.

Правда, о своих занятиях Бомелиусу он не докладывал, благоразумно рассудив, что царский «дохтур» и так слишком много о нем знает. Иван понимал, что знание английского и немецкого языков — это его тайное оружие, которое может выручить в трудную минуту.

«Если припрет, — думал он, — сбегу к чертовой матери! Но уже не в леса, к разбойникам, а в Литву. Или куда-нибудь дальше. Хорошо бы мир повидать, у просвещенных людей уму-разуму поучиться. Что ж я, хуже Бомелиуса? Он в латыни как конь в капусте, на каждом кочне спотыкается. А я и читаю складно и пишу гладко…»

К побегу из Москвы он был готов в любую минуту. При всей своей книжной занятости и многочисленных поручениях царского лекаря, Ворон ни на миг не забывал о бдительности. Он был готов в любой момент нанести удар ножом или кистенем кому угодно — Бомелиусу, царскому рынде, стрельцу… — и исчезнуть, раствориться среди московского люда.

Для этого у Ивана всегда была наготове машкара старца, другая одежда и место, где он мог отсидеться, пока его будут искать по дорогам, — у одной разбитной вдовушки, которая жила в Кожевенной слободе. Она уже много лет помогала разбойникам, получая плату за свои услуги.

Это тайное пристанище в свое время нашел сам Ворон, но так и не рассказал о его существовании Кудеяру. Поэтому когда он стал служить Бомелиусу, то первым делом подбросил женщине немного деньжат, а затем стал платить регулярно, чтобы не лишиться своей «норы», которая в перспективе могла спасти ему жизнь.

Но был еще один человек, посвященный в эту тайну, — Ондрюшка. Ворон все равно должен был кому-то довериться, а лучше кандидатуры на роль верного друга и сподвижника нельзя было и придумать. Освоившись в обстановке, Ондрюшка осмелел и стал для Ивана незаменимым человеком. Именно Ондрюшка относил деньги вдове, потому что Ворон не хотел там светиться.

Ондрюшка поправился, приоделся и со стороны казался купеческим отроком. Он был легким на подъем и быстрым как белка. Глядя на его кудри и румяное лицо, трудно было поверить, что совсем недавно он сидел на паперти, посиневший от холода и тощий, как подзаборный пес.

В дела Ворона и Бомелиуса он не совался. Ондрюшка был малограмотен; он знал лишь счет и с трудом читал по складам. Но его пытливый, не отягощенный книжными знаниями ум запоминал столько всяких подробностей из окружающего мира, что он служил Ворону ходячей энциклопедией московской жизни. У Ондрюшки на все был ответ, у него везде были глазастые друзья-приятели, рассказывающие ему в дружеских беседах о всех московских новостях и сплетнях.

Иван так увлекся чтением собственного опуса, что не услышал, как отворилась входная дверь и в комнату влетел запыхавшийся Ондрюшка.

— Тебе чего?! — рявкнул на него Ворон. — Ходишь, как тать — на кошачьих лапах.

Ондрюшка и впрямь передвигался с кошачьей грацией — мягко, пружинисто и очень тихо. Когда он шел в лесу, ни одна сухая ветка не трещала под его ногами, даже опавшие листья не шелестели.

Обычно Кудеяр посылал его в разведку, зная умение Ондрюшки проникать незамеченным даже в хорошо охраняемый купеческий стан. Это свойство Ондрюшка получил в наследство от родителей, издревле промышлявших охотой.

— Василич, беда! — воскликнул Ондрюшка.

Ворон мгновенно побледнел — неужто его раскрыли?! Ах ты, мать честная…

— Говори толком — что случилось?! — спросил он изменившимся голосом.

— Кромешники поймали Михалона! — выпалил Ондрюшка.

— Это кто? — с недоумением спросил Ворон, который от дурных предчувствий вдруг потерял способность здраво мыслить.

— Ты што, забыл?! Слуга дохтура. Литвин.

— А… И что там с ним?

— Я ж те говорю — беда. Большая беда. Как бы и нам не попасть под нож. У него нашли тайные письма дохтура. Грят, прямо самому королю польскому Баторию писал. Али шведам… пока выясняют. Прочитать не могут. А Михалон не колется, грит, ничего не ведаю, хозяин послал. Да и што там он могеть знать…

Свои послания Бомелиус всегда шифровал. Это Ворону было хорошо известно. Его не раз подмывало перехватить кого-нибудь из гонцов Элизиуса, чтобы узнать, кому он пишет и что.

Но вся загвоздка заключалась в шифре. Без знания шифра подметные письма Бомелиуса не представляли для Ивашки никакой ценности.

Он давно подозревал, что «дохтур» Елисейка исполняет в Москве ту же роль, что исполнял когда-то сам Ворон в шайке Кудеяра — высматривает и вынюхивает, что творится в царских палатах, а потом докладывает своим хозяевам. Но поделать ничего не мог. Сдать Бомелиуса кромешникам означало выдать самого себя.