Правда, потом, через определенный промежуток времени, наступал спад, — какое-то сонное и нередко болезненное состояние при полном безразличии к окружающему миру, — но Элизиуса этот момент волновал меньше всего. Он безмерно обрадовался столь полезному для него препарату и воспрянул духом.

«Может, тебя и пытать не будут, — утешил его Ворон. — Ты только не молчи. Побольше болтай, изображай полную откровенность. Возводи напраслину на своих врагов, пусть и им воздастся. Но про меня — молчок!»

«Я постараюсь…»

«Старайся. Терпи. Повторяю — я твоя последняя надежда. На бояр, которые тебе обязаны, не полагайся. Сегодня продадут, а завтра забудут…»

Пыток Бомелиусу избежать не удалось. Вопреки советам Ворона, он начал отрицать все обвинения и его взяли на дыбу. Лекарь все же надеялся на то, что его друзья, которые были среди любимцев царя, замолвят за него словечко и он получит свободу. Но эти надежды не оправдались. За пыткой Бомелиуса лично наблюдал царевич Иван, который терпеть не мог «дохтура», относился к его врачебному искусству с подозрением и никогда не пользовался услугами Элизиуса.

Только тогда, когда руки и ноги лекаря были вывернуты из суставов, а спина и все тело изрезаны проволочным кнутом, он наконец заговорил по существу. Бомелиус признался не только в том, в чем его обвиняли, но и в том, что опасно было записывать и о чем не должен был знать даже царь.

Во время пыток царский медикус, кроме многих приближенных Иоанна Васильевича, оговорил еще и новгородского архиепископа Леонида, который год назад предал Бомелиуса анафеме. Элизиус признавался во всем, что от него требовали, — в связях со Швецией и Польшей, чего на самом деле не было. Уолсингем запретил Бомелиусу общаться даже с польскими купцами, чтобы не вызвать подозрение у кромешников.

Но в конце концов лекарь сознался и в главном — что он все эти годы был секретным агентом английской короны. Однако про Ивашку Рыкова, который едва с ума не сошел от неопределенности, с минуты на минуту ожидая в гости кромешников, он не сказал ни слова. На этом имени его будто переклинило. Впрочем, никто и не интересовался царским астрологом и книжником; Ворон был чересчур мелкой пешкой в большой игре возле московского трона.

После признаний в измене, Бомелиуса, по приказанию Иоанна Васильевича, сняли с дыбы, привязали к деревянному шесту, подвесили над костром, как свинью (что и было ему обещано царем в случае измены), и зажгли под ним огонь. Его поджаривали до тех пор, пока он не потерял сознание; даже колдовское снадобье оказалось бессильным перед таким наказанием. Сняв с шеста, черного от копоти Элизиуса бросили в сани и отвезли в темницу.

На удивление тюремщиков, к обеду следующего дня Бомелиус пришел в себя, попросил воды и чего-нибудь поесть — принесенное Вороном зелье продолжало действовать, добавляя сил и способствуя быстрому заживлению ран. Ему не осмелились отказать; страх перед страшным «дохтуром»-колдуном все еще терзал души темных мужиков.

Испив, не отрываясь, жбан воды — жажда была нестерпимой, — Элизиус принялся за рыбную похлебку. Но не успел он проглотить и несколько ложек, как дикая боль изнутри взорвала все его внутренности. Лекарь упал на грязный пол подземелья и забился в конвульсиях. Когда прибежали тюремщики, Бомелиус уже был мертв. Его лицо было перекошено, а на губах пузырилась зеленая пена…

Узнав о смерти лекаря, Ивашка на радостях пошел в корчму Куземки и напился до положения риз. Он в который раз похвалил себя за то, что не ленился, а подсматривал за Бомелиусом и подворовывал у него пузырьки с ядами. Из одного такого пузырька он и добавил в зелье, которое передал царскому медикусу, малую толику зеленоватого порошка.

Ворон знал, как действует этот яд. Он переписал его рецептуру, а также скопировал записи Бомелиуса, в которых тот указывал необходимые дозы. Яд действовал постепенно, и человек обычно умирал в точно рассчитанный день и час. Выпив большое количество воды, Элизиус ускорил его действие…

«А может, рассказать все государю? — переключился Иван на события в Александровской Слободе. — Нет, нельзя, не ко времени… Попаду под горячую руку, посадят на кол. И потом, кто мне поверит? Кто я, а кто Бориска Годунов…»

Годунов пришел к нему внезапно. Это случилось спустя год после смерти лекаря. Ондрюшка за спиной боярина сделал страшные глаза и ретировался.

— По здорову будешь, Иван, — бросил небрежно Годунов и сел без приглашения на лавку.

— Здравствуй, боярин, — поклонился Ворон.

Бориска был один, поэтому Иван не испугался. Он уже не раз общался с Годуновым, который был частым гостем у Бомелиуса, поэтому не чувствовал перед ним никакой робости.

— Живешь ты ничего… — Годунов окинул взглядом жилище Рыкова. — Я бы даже сказал, зажиточно. И дело свое знаешь…

Ворон промолчал. Ему очень не понравился тон, который взял Бориска.

— А ведь все могло сложиться иначе, — тем временем продолжал Годунов, испытующе глядя на Ивана. — Благодари Елисейку… царствие ему небесное… всю оставшуюся жизнь благодари, не забывай его доброту. Спас он тебя от виселицы… Ворон.