Шрифт:
— В отечестве вашем ославили меня злобным, гневливым, — продолжил свою речь Иоанн Васильевич. — Не отрицаю того; но да спросят у меня, на кого злобствую? Скажу в ответ — на злобных. А доброму не пожалею отдать и сию златую цепь, и сию одежду, мною носимую. В Вильне, в Варшаве знают о богатстве моего отца и деда. А я вдвое богаче и сильнее. И потом, кто меня злословит в вашем отечестве? Мои ненавистники, предатели — Курбский и подобные ему. Если угодно Всевышнему, чтобы я властвовал над поляками, то буду ненарушимо блюсти все уставы, права, вольности, и еще распространять их, ежели надобно. Если паны вздумают избрать в короли моего царевича, то они должны знать, что у меня два сына, как два ока; не расстанусь ни с единым. Если же не захотят признать меня своим государем, то чрез великих послов можно условиться со мною о мире. Не стою я за Полоцк; соглашусь придать к нему и некоторые из моих наследственных владений, буде уступят паны мне всю Ливонию по Двину. Тогда обяжемся клятвою, что я и дети мои не будем воевать Литвы, доколе царствует дом наш в России православной. Так и передай им мои слова! А чтобы все было по чину, получишь от нас нужные бумаги. Вручишь их вельможам коронным. На то тебе мое благословение и сей перстень…
Граевский перевел взгляд на свою правую руку и заурчал как сытый кот. Перстень с большим четырехугольным изумрудом в окружении мелких бриллиантов был великолепен. Шляхтич даже боялся предполагать, сколько он может стоить. Теперь он готов был выполнить поручение великого князя московского любой ценой. Ведь в случае удачного исхода его миссии двери в торговую Москву ему будут распахнуты настежь…
Стук в дверь прервал лазурные размышления Граевского. Он недовольно поморщился и пошел открывать засов.
С некоторых пор (когда в его поясе забренчали выменянные на серебро золотые венецианские цехины [145] — это было очень непросто — и он стал тяжелым, как рыцарская кираса) шляхтич начал принимать повышенные меры предосторожности. Теперь слуга Граевского по имени Михал не отходил от него ни на шаг, а ночью спал у порога на войлочной подстилке, вооруженный до зубов.
— Это ты, Михал? — спросил Граевский.
Слугу он послал к харчевнику, чтобы тот прикупил баклагу хмельного мёда и калачей. Зная способность Михала глазеть часами, разинув рот, на разные московские диковинки, он был сильно удивлен, что слуга так быстро обернулся.
145
Цехин — золотая монета, чеканившаяся в Венеции с 1284 г. до упразднения Венецианской республики в 1797 г. Поначалу монета называлась дукатом (см.). После того как в 1543 г. в Венеции стали чеканить серебряную монету, также называемую дукат, золотая монета стала называться Ц. Вес (3,494–3,559 г) и качество монеты, чеканившейся почти из чистого золота (997-й пробы), оставались неизменными на протяжении около 500 лет, что способствовало широкому распространению Ц.
— Нет, уважаемый пан Граевский, это не Михал, — раздался за дверью до боли знакомый и чертовски неприятный голос, в котором явственно звучала насмешка. — Это ваш добрый компаньон…
Ян Гануш! Дьявол! Шляхтич метнул быстрый взгляд на лавку, где лежала его сабля, прикрытая кунтушем. Этот немецкий купец вызывал в душе Граевского чувства, схожие с теми, что бывают, когда человек наступает на ползучего гада, — страх и отвращение.
Он как исчез после первой их встречи на постоялом дворе в Александровской Слободе, так больше и не появлялся. Его обещание «скоро увидеться» растворилось в воздухе. Мало того, никакие оптовые торговцы от Гануша так к Граевскому и не подошли. Хорошо Афанасий Нагой подсуетился и помог обратиться к нужным людям, которые дали за товар достойную цену.
Граевский, грешным делом, уже думал, не попал ли Гануш под горячую руку царя Московии и его кромешников. От этой мысли шляхтичу становилось легче на душе, и он уже смаковал, что вырученные за товар немецкого купца деньги (Граевский рискнул его продать; не везти же обратно?) достанутся ему.
На крайний случай у него была отговорка — товар пропал, забрала пограничная стража… или разбойники, что все едино. Такие ситуации случались с купцами, поэтому врать можно было безбоязненно — смельчаки, готовые рискнуть, чтобы проверить правдивость слов Граевского, вряд ли найдутся.
А под ж ты, жив оказался… Пся крев!
Граевский отворил дверь, и Ян Гануш, облаченный в шубу-литовку [146] и меховую польскую шапку, нарисовался в дверном проеме. Он сильно исхудал, а его черные глаза казались бездонными и таили в своих мрачных глубинах угрозу.
— Рад вас снова видеть, — суховато сказал шляхтич. — Я уже начал беспокоиться. Вы как в воду канули. А у кого тут спросишь?
— Не обижайтесь, пан Граевский. — Ян Гануш подошел к печке и приложил к ней ладони. — Однако к вечеру будет мороз… Так получилось, — не стал он вдаваться в подробности своего длительного отсутствия. — И хорошо, что вы ни у кого не спрашивали обо мне. Надеюсь, с товаром все в порядке?
146
Шуба-литовка, польская шуба — не имела ни отложного воротника, ни петлиц, ни пуговиц, а застегивалась только у шеи запоной (металлической пряжкой; часто золотой или серебряной, с драгоценными камнями) и делались с просторными рукавами, имевшими меховые обшлага.
— И да и нет.
— То есть?.. — встревожился немецкий купец.
— Товара уже нет, но деньги за него у меня. Я вынужден был продать ваш товар, уж извините. Чтобы не разворовали, — соврал шляхтич. — С деньгами спокойней.
— Вы правильно сделали, — облегченно вздохнул Януш. — Я вам очень признателен.
Граевский немного поколебался, но затем махнул рукой на свои опасения, разделся, снял пояс с деньгами и отдал Ганушу требуемую сумму. Когда пояс очутился на прежнем месте, под рубахой, шляхтич скривился и тяжело вздохнул — его мошна сильно полетала.
Ян Гануш, пытливо глядя на Граевского, задумчиво взвесил в руках тяжелый кошель, а затем, распустив завязки, отсчитал шляхтичу двести цехинов.
— Это вам за ваши труды, пан Криштоф, — сказал он мягким, проникновенным тоном.
Граевский не поверил ни своим глазам, которые созерцали золотые на столе, ни ушам.
— Вы шутите, пан… — ответил он каким-то деревянным голосом.
— Я похож на шутника?
— М-м… Не очень, — признался шляхтич.
— Деловые отношения предполагают благодарность подобного рода. Вы не были обязаны заботиться о моем товаре. У нас нет такого уговора. Но вы поступили честно и благородно, а значит, ваш поступок достоин вознаграждения.