Груздев отозвался более мягким тоном:

— Если не в трансформаторе, то?..

Голованов пожал плечами и молчал. У Груздева сморщился лоб:

— Ну, вот я включаю приемник…

Он повернул рычаг на доске управления. Модель плавно двинулась вперед.

— Все в порядке, Владимир Федорович, — сказал Голованов.

Груздев остановил модель:

— У нас-то в порядке, а вот еще где-то не совсем.

— Где же, Владимир Федорович?

Тот прищурил глаза и вытер пот с лица:

— В эфире шалят, Ваня.

Лампа ярко вспыхнула. Лебедев вскочил. Сейчас же распахнулась дверь, и в комнату быстро вошел Гуров:

— Говорят, куда-то летим! Что за история?

Лебедев передал последний разговор с Урландо.

Гуров задумчиво потер лоб:

— Значит, мы с тобой вроде приемочной комиссии? Мы должны составить акт, а этот пират со сшитым-перешитым носом приложит печать и начнет палить из своего истребительного огнемета в нас?

На краткий миг, на какую-нибудь одну десятую долю секунды, Лебедев внутренне содрогнулся при последних словах Гурова. Припомнилось исчезновение букета Башметова, гибель неизвестного самолета. Так и их, пожалуй, превратит в ничто этот Урландо!

Лебедев схватил Гурова за плечи:

— Мы не будем расписываться в собственной гибели. Мы…

В глазах Лебедева штурман увидал блеск невысказанных мыслей, задорный вызов судьбе.

Лебедев взял со стола блокнот, развернул его и показал товарищу первые буквы записей. Гуров, чуть шевеля губами, медленно разбирал акростих:

— «Штопан Нос останется с носом». Ну, а дальше?

Лебедев медленно перевернул страницу. Буквы по левому краю абзацев смеялись:

— «А мы удерем»…

Гуров только глубоко вздохнул:

— Ясно. Есть контакт!

Штопаный Нос неожиданно сунулся в дверь, сказал тоном, не допускающим возражений:

— Прошу надеть эти костюмы. Вы должны быть в штатском.

Он положил на тахту две серых «тройки», плащи и мягкие шляпы.

Боевые товарищи в веселом настроении быстро переоделись. Накидывая плащ, Гуров даже начал напевать:

Черное южное небо, полное крупных лохматых звезд, высилось в безмолвии ночи. У площадки на легких волнах покачивалась слабо освещенная кабина. Лебедев попытался было определить, что это: морской катер или гидросамолет. Но кругом стояла густая, как чернила, тьма. Урландо торопил:

— Скорей!

Крепкие руки стражей провели Лебедева и Гурова по короткому трапу. Они очутились в кабине. Плотные занавеси из тяжелой тафты висели на окнах. Четыре кресла, разложенные и превращенные на ночь в кровати, занимали площадь кабины.

Дверца захлопнулась.

На одном кресле разместился угловатый человечек, тот самый, которого когда-то видел на аэровокзале Лебедев. Человечек немного поседел, но глаза его, как и тогда, беспокойно шарили вокруг.

Урландо сел на второе кресло.

— Нам предстоит восьмичасовое путешествие, — заметил он. — Желающие могут располагаться спать. А я ночью люблю посидеть и помечтать. Ночью иногда приходят замечательные мысли. Мечтать ночью — это удел гениев. Вспомните, Лебедев, вашего Пушкина. Вы не помните, Лебедев, как Пушкин говорил: «Когда шумный день замолчит…»

Лебедев со злостью подумал: «А вот и на стихах не подловишь, и Пушкина я тебе в обиду не дам!» И спокойно ответил:

— Помню и знаю:

Кстати, дальше в стихотворении говорится об угрызениях и тяжких думах. Вы подумайте над этим, синьор Урландо.

Лебедев снял плащ и повесил его на крючок:

— А когда мы двинемся?

Урландо важно развалился в кресле:

— Мое торжество начинается. Мы уже летим. Система вертикальных и горизонтальных пропеллеров. Бесшумный ход в воздухе. Между прочим, — максимальное использование вашего глушителя, Лебедев. О скорости и радиусе не спрашивайте: секрет. Идем на очень большой высоте, вот и все.

Урландо, видимо, ожидал дальнейших вопросов, но Гуров молчал, а Лебедев смачно зевнул:

— Я удовлетворен. Утро вечера мудренее… Ложусь спать. Товарищ Гуров, советую следовать моему примеру.