— Да, сэр, — поддакнул он, слабое эхо Геджу, — все верно.

Сенатор Опэл излучал добродушие и сердечность. Самым задушевным манером он похлопал Пэки по плечу.

— Раздобудьте обратно письмишко, и никаких с моей стороны препон! Никаких! Франклин?… Франклин?… А не футболист ли Франклин, а?

— Да, я играл в футбол в Йеле.

— Ничего себе! Играл! Да вас включили в сборную Америки!

— Э… в общем-то да.

— Я и сам из Йеля. Черт, мне ведь все про вас известно! Пару лет назад вам кто-то оставил пару-тройку миллионов.

— Да. Дядя.

Сенатор обежал дочку взглядом, в котором таилась серьезная тревога за ее рассудок.

— Студент Йеля… полузащитник американской сборной… с тремя миллионами долларов… Почему же ты хотела сохранить все в тайне? Ума не приложу. Чего не сказала прямо? — Сенатор повернулся к Пэки, и его суровость смягчилась до елейной сладости. Он стал похож на викторианского папашу, готового осенить пару благословением.

— Вы именно тот зять, о каком я всегда мечтал. Поцелуйте ее!

Если Пэки и раньше слегка смущался, то теперь смущение разрослось не на шутку. Он был не из тех, кто заливается румянцем на каждом шагу. Напротив, многие его друзья были убеждены, что краснеть он разучился еще в далеком детстве. Тем не менее сейчас под здоровым загаром зарделся розовый румянец, мигом превратившийся в довольно красивый цвет давленой клубники.

— Да, ничего, сэр, все нормально. — Пэки попятился, избегая смотреть на раскалившуюся от неловкости Джейн.

Однако сенатор Опэл был из породы людей, которые, отдав распоряжение, любят, чтобы исполнялось оно в мгновение ока. Вдобавок он придерживался здравых и старомодных взглядов на то, как подобает вести себя молодым влюбленным. Сердечность на лице у него поугасла.

— Слышали, что я сказал? Поцелуйте ее!

— Но…

— Давайте! Давайте!

Нелегко одарить девушку поцелуем, таким нежным, чтобы остался доволен отец, которому нравятся поцелуи от всей души, и одновременно выразить ей намеком глубокие и самые почтительные извинения. Но Пэки старался изо всех сил.

— Вот, правильно! — оживленно одобрил сенатор, очевидно, сочтя поцелуй вполне удовлетворительным. — Разрешаю делать это всякий раз, как захочется! А теперь — к письму. Знаете, куда я иду? — осведомился он, внушительно глядя из-под кустистых бровей.

— Папа, ты же еще не уходишь? — немножко встревожилась Джейн.

— Именно что ухожу, и скажу тебе куда. Теперь, когда приехал этот молодой человек, можно начать действовать. И первое, что требуется, — выяснить, куда эта гадюка запрячет мое письмо. Его она наверняка привезет с собой. Знаю я вас, женщин. Попади такой документ к мужчине, он бы хранил его в банковском сейфе. Но вам, идиоткам, нравится держать ценности при себе, чтобы можно было вынимать каждые две минуты и любоваться.

— Истинная правда! — согласился Пэки.

— Разумеется, правда. Так же поступит и эта морда. Вы смотрите, как она хранит драгоценности! Сколько раз ей советовал, чтобы положила их в банк, но она — ни в какую. И письмо, конечно, тоже запрет в сейф. А сейф, пари держу, у нее в спальне. Вот я и наведаюсь туда, взгляну. Ждите меня на террасе через двадцать минут…

И он тяжело затопал прочь, а Джейн и Пэки направились обратно в замок. Оба молчали в задумчивости.

Пэки слегка удивлялся — как же так, он влюблен в Беатрису, а не стал особо протестовать против поцелуя. Удовольствия, разумеется, никакого, но и противно не было. Однако очень удачно, что Беатриса не видела этой сцены.

Приблизительно в том же русле текли и мысли Джейн. Мы бы не решились сказать, что она получила удовольствие, но, с другой стороны, поцелуй и не оскорбил ее до глубин души. Кстати, она тоже радовалась, что Блэра не оказалось поблизости.

Словом, они в задумчивости приблизились к замку.

— Какие эти замки забавные, — обронила Джейн.

— Ужас, — согласился Пэки.

— Башенки эти… всякие штуковины…

— Угм, башенки…

И они пустились сдержанно обсуждать средневековую французскую архитектуру.

Через пятнадцать минут садовая дверь шато отлетела нараспашку, и из нее выскочил сенатор, шагая размашисто, по-молодому бойко. Розыски его завершились полным успехом. После самого беглого осмотра венецианской спальни сейф обнаружился — он был вделан в стену рядом с кроватью. Сенатор был вполне доволен собой, и все его поведение кричало об этом.

Последние несколько дней он пребывал в унынии. Что может быть отвратительнее для гордого, деспотичного человека, чем попасть в безграничную власть к женщине, да еще к той, к которой испытываешь явную неприязнь? И что совсем уж огорчительно — винить в этом ну абсолютно некого! Катастрофа грянула единственно по его собственной оплошности.