Я посмотрела на Усмана, на его МиГ. На мой взгляд, самолет был уродлив. Он нависал низко над землей, как бы подавшись назад, словно присев на корточки. В носовой части виднелась большая черная дыра — отверстие для подачи воздуха к мотору. По обе стороны от него в двух симметричных эллиптических выемках располагались два коротких пушечных ствола. Мы обошли вокруг МиГа. Крылья у него были оттянуты назад, на их носках, в местах, где краска слезла от пыли и трения, алюминий тускло поблескивал. На закрылках виднелись темные потеки масла и грязи, шины на колесах, на мой взгляд, следовало подкачать. Я дотронулась до тонкого металлического бока самолета. Он был горячим.

— Я подумала вот что, — сказала я. — Эти самолеты делают из алюминия, а алюминий получают из боксита. Боксит добывают здесь. Погоди, — он хотел меня перебить, — что, если часть боксита продают России, которая вырабатывает из него алюминий, из которого делают МиГи-15? Потом русские продают эти самолеты здешним ВВС, а они бомбят тех самых людей, которые извлекают боксит из земли.

Надо отдать Усману должное, какую-то секунду ему было явно не по себе. Потом он пожал плечами. «Этот мир вообще безумен, так ведь? Но, во всяком случае, русским здешний боксит не продают».

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. — Тут он нырнул под крыло, чтобы посмотреть, что делает механик. Я снова дотронулась до самолета, провела подушечкой пальца по сварному шву. С близкого расстояния этот МиГ казался куда меньше, чем я себе представляла, когда множество раз смотрела, как они заходят на посадку или отправляются на задание. Теперь, когда он был на земле и я стояла с ним рядом, его принадлежность к миру механизмов была куда более явной. Я видела все его царапины, насечки и пятна, ряды заклепок, места, где краска вспучилась или слезла от солнца. Вдруг он превратился просто в машину, в такую же, как автобус или автомобиль, нечто из деталей корпуса и рабочих частей, из цилиндров и проводов, рычагов и шарниров. В летающую машину.

Усман снова подошел ко мне.

— Ну и как? — спросил он.

— Как ее зовут? — шутливым тоном спросила я.

— Его, а не ее.

— Я считала; что кораблям и самолетам дают женские имена.

— Только не этому. Это Борис. Хорошее русское имя. Он у меня большой и сильный, настоящий шельмец. — Он стукнул по корпусу кулаком. — Хочешь посидеть внутри?

Я подошла к кабине, заглянула. Она была грязноватая и видавшая виды, сильно обшарпанная, кожа на сидении — потертая, в заломах и складках, приборная панель — облезлая, в щербинах и вмятинах.

На стенке кабины висела небольшая, необычного вида матерчатая сумка, расшитая бисером, похожая на кошелек.

— Что это? — спросила я.

Усман, стоя позади меня, дотянулся до сумки, расстегнул клапан. Он вынул маленький иссиня-черный пистолет с двумя пластинками слоновой кости по обе стороны рукояти, на них была инкрустация серебром — его инициалы.

Он показал мне его на расстоянии, как произведение искусства, потом вложил в руку.

— Это от моего эскадрона. Когда я ушел из ВВС. Он итальянский, самый лучший.

Для такого маленького пистолета он был тяжелым. Он холодил мне руку.

Я протянула его Усману. «Зачем он тебе в самолете?»

— Приносит удачу, — он улыбнулся. — Мой талисман. И на случай, если меня собьют.

— Не говори такого.

— Давай я помогу тебе залезть внутрь.

— Оставь, Усман. Мне жарко. Я ничего не понимаю в самолетах. Они меня не интересуют.

— Бедный Борис, — обратился он к самолету жалобным тоном. — Ты ей не понравился.

Мне пришлось рассмеяться. «Боже правый», — сказала я, повернулась и пошла к машине.

— Что это за штуки? — я указала на каплеобразные емкости на маленьких тележках.

— Керосин, — сказал он. — Баки с горючим.

Теперь МиГи не стартуют из аэропорта. Несколько месяцев тому назад главную базу ВВС передислоцировали на юг в связи с растущей угрозой со стороны ЭМЛА. В результате отель «Аэропорт» опустел еще больше. Я обедаю там раз или два в неделю, то есть тогда, когда Гюнтер меня приглашает, и часто кроме нас в ресторане никого нет. Это огорчительно, потому что руководство отеля сменилось и кормить там стали куда лучше. Нового управляющего назначили несколько месяцев назад, он грек по имени Икариос Панататанос.

Икариос — крупный лысый мужчина — чем-то напоминает мне Хаузера. Однажды он рассказал мне, откуда взялось его имя. Его носил один незначительный персонаж из греческой мифологии. Тот Икариос был крестьянином, выращивал виноград и открыл секрет, как делать из него вино. Какое-то время он никому об этом не рассказывал, делал свое вино и пил его втайне от всех. Но это занятие ему так понравилось, что в конце концов он решил поделиться радостью с другими и пригласил всех жителей деревни к себе на пир, чтобы они могли насладиться его чудесным открытием.