Цветы зла
вернуться

Бодлер Шарль Пьер
Шрифт:

ЛЕСБОС

О мать латинских игр и греческих томлений, Лесбос, где смена ласк то сонных, то живых, То жгуче-пламенных, то свежих, украшенье Пленительных ночей и дней твоих златых, — О мать латинских игр и греческих томлений, Лесбос, где поцелуй подобен водопадам, Без страха льющимся в земные глубины, Бегущим, стонущим и вьющимся каскадом; Где неги глубоки, безмолвны и сильны; Лесбос, где поцелуй подобен водопадам. Лесбос, где юные зовут друг друга Фрины, Где ни одна вотще не плакала жена, С Пафосом наравне цветешь ты, ярче крина, И ревностью к Сафо Венера смущена. — Лесбос, где юные зовут друг друга Фрины, Лесбос, страна ночей мучительно-прекрасных, Влекущих к зеркалам — бесплодные мечты — Самовлюбленный взор дев томно-сладострастных, Плоды ласкающих созревшей наготы; Лесбос, страна ночей мучительно-прекрасных, Пускай старик Платон сурово хмурит брови; Тебе всё прощено за таинства твои, Владычица сердец, рай наших славословий, И за сокровища восторженной любви. Пускай старик Платон сурово хмурит брови. Тебе всё прощено за вечное страданье, Сужденное всем тем возвышенным сердцам, Которые влечет лучистое сиянье Неведомых красот к нездешним небесам, — Тебе всё прощено за вечное страданье! Лесбос, кто из Богов посмеет быть судьею Тебе и осудить твой многотрудный лоб, — Слез, в море вылитых ручьями с их струею, На золотых весах не взвесивши потоп? — Лесбос, кто из Богов посмеет быть судьею? Что нам чужих для нас людей закон и мера? О девы гордые, архипелага честь, Не менее другой державна ваша вера, И запугать любовь ничья не может месть! Что нам чужих для нас людей закон и мера? Меня избрал Лесбос средь всех певцов вселенной, Чтоб ласки дев его цветущих воспевать; Допущен с детства был я к тайне сокровенной, Учась безумный смех и стоны узнавать. Меня избрал Лесбос средь всех певцов вселенной, И сторожу с тех пор со скал крутых Левката, Как наблюдательный и зоркий часовой, Который день и ночь ждет брига иль фрегата, Чьи паруса дрожат в лазури огневой, — И сторожу с тех пор со скал крутых Левката, Чтоб знать, снисходят ли к глухим мученьям волны И возвратят ли вновь, молитве вняв моей, В Лесбос, простивший всё, к скале, рыданий полной, Священный труп Сафо, ушедшей в даль морей, Чтоб знать, снисходят ли к глухим мученьям волны! Труп пламенной Сафо, подруги и поэта, Затмившей бледностью Венеры лик златой. — Глаз синих нам милей глаз черный и отсветы Таинственных кругов, начертанных тоской Измученной Сафо, подруги и поэта! — Сафо, прекраснее Венеры, в час рожденья Зажегшей над землей безбурную зарю И лившей юности беспечной упоенье На старый Океан, влюбленный в дочь свою; Сафо, прекраснее Венеры в час рожденья! — Божественной Сафо, погибшей в день измены, Когда, забыв обряд своих святых утех, Она насытила красою вожделенной Фаона, чей уход был казнию за грех Божественной Сафо, погибшей в день измены. И с той поры слышна нам жалоба Лесбоса. Хоть почести воздал его святыне мир, Он опьяняется тем криком, что утесы Его нагие шлют ночь каждую в эфир. И с той поры слышна нам жалоба Лесбоса!

ОБРЕЧЕННЫЕ ЖЕНЩИНЫ

(«Под лаской тусклых ламп, с дурманом сладким слитой…»)

Под лаской тусклых ламп, с дурманом сладким слитой, На мягкие припав подушки головой, О негах огненных мечтала Ипполита, Срывающих покров невинности младой. Глазами, бурею смущенными, искала Она наивности далекий небосвод, Как ищет вдалеке пловец, от волн усталый, Лазури утренних, уж недоступных вод. Ее потухший взор, в слезах от страстной муки, Оцепенелый вид и бледные черты, Бессильные в борьбе, раскинутые руки, Убором было всё для томной красоты. У ног ее, вкусив хмель неги всемогущей, Дельфина жгучий взгляд покоила на ней, Как будто сильный зверь, добычу стерегущий, Отмеченную им ударами когтей. Могучая краса, пред хрупкою красою Склоненная, она восторженно пила Вино своих побед, нагнувшись над сестрою, И словно нежного признания ждала. Найти хотелось ей во взоре жертвы бедной Гимн упоительный осуществленных нег И благодарности блеск дивный и победный, Как стон медлительный, струящийся из век. — «Что, Ипполита, мне ты скажешь, друг родимый, И поняла ль теперь, что не должна дарить Ты розы первые весны неповторимой Дыханьям пламенным, могущим их спалить? Мой легок поцелуй, как летние стрекозы, Скользящие крылом по зеркалу воды; А страсть любовника сметет тебя, как грозы; Как плуг, прорежет он глубокие бразды. Пройдет он по тебе, как тяжкие подковы Стремительных коней, цветы твои топча. Сестра любимая! Раскрой глаза ты снова, Ты, жизнь моя и честь, ты, сердце и душа. Лучом меня дари очей твоих небесных. За взор один такой, за мед, сокрытый в нем, Завесы подниму я новых нег чудесных И усыплю тебя я бесконечным сном!» Но, голову подняв, сказала Ипполита: «Во мне ни ропота, ни сожаленья нет, Дельфина, но тоска и боль во мне разлиты, Как трапезы ночной и грешной горький след. Я чую на себе гнет страха и печали. Немые призраки теснят меня толпой И увести хотят в немеющие дали, К кровавым берегам, неверною тропой. Иль совершили мы поступок беззаконный? Коль можешь, объясни смущенный мой испуг. От страха я дрожу под шепот твой влюбленный, Но льнут к тебе уста невольно, милый друг. О, не гляди, молю, таким суровым взором, Сестра, которую навеки я люблю, Хотя бы ты была несчастьем и позором Моим и загубить решила жизнь мою!» Дельфина же, тряхнув трагическою гривой, Как Пифия, с огнем пророческим в крови, Со взором роковым ответила ревниво: «Кто смеет говорить об аде при любви? Будь проклят навсегда мечтатель безрассудный, Кто первый захотел, в наивности своей Задачей увлечен для сердца слишком трудной, Измерить нравственным мерилом мир страстей. Тому, кто ночь и день, тепло и мрак холодный, Мистически связав, задумал слить в одно, О, верь мне, разогреть мороз груди бесплодной На солнце пламенном любви не суждено. Коль хочешь, жениха ищи себе тупого, Губам безжалостным ты дай к себе прильнуть, Но, страха полная и бледная, ты снова Раскаявшись, вернешь мне раненую грудь. Служить лишь одному мы можем господину!» Но вдруг, смертельных мук познавши острие, Дитя воскликнуло: «Я чувствую глубины Во мне бездонные — и сердце то мое, Глубокое как ночь, горячее как лава. Я зверя замолчать заставить не смогла И фурии ничем не утолю кровавой, Что с факелом в руке насквозь его прожгла. Завесы тяжкие пусть скроют нас от мира, Найдем в усталости покой небытия, На лоне обрету твоем я сладость мира, И холодом могил пусть веет грудь твоя». О жертвы жалкие, вам нет уж исцеленья, Спускайтесь медленно в неумолимый ад, На дно той пропасти, где сонмы преступлений Под ветром не с небес мучительно кишат, Как грозы грохоча в томительном слияньи. Бегите за мечтой по страдному пути. Вовек не утолить вам бешеных желаний, И муки новые вам в негах обрести. Луч свежий не сиял у вас в глухих притонах, Тлетворный входит дух сквозь щели темных стен, Как пламя фонарей, в самом аду зажженных, И разрушительный в вас проникает тлен. Бесплодность горькая всех ваших исступлений Лишь распаляет вас, и кровь всё горячей. Порыв неистовых, безумных вожделений По вашей плоти бьет ударами бичей. Вдали живых существ скитаясь дикой глушью, Бредите темными тропинками волков; Примите вы судьбу, разнузданные души, И вами созданных страшитесь вы оков.

ОБРЕЧЕННЫЕ ЖЕНЩИНЫ

(«Лежа как тихое, задумчивое стадо…»)

Лежа как тихое, задумчивое стадо, Они не сводят глаз с безбрежности морей, И дышат томною и горькою усладой Дрожащие тела обнявшихся теней. Одни, чье сердце ждет бесхитростных признаний, В тени зеленых рощ, под пение ручьев, Читают по складам младой любви преданья И режут вензеля подруг в коре кустов. Другие, парами, склоняя долу взгляды, Проходят медленно меж жутких, темных скал, Где дух Антония от злых посланниц Ада И наглых их грудей спасения искал. Одни, при пламени их факелов смолистых, В святилищах глухих языческих богов, Зовут тебя залить огонь страстей нечистых, Вакх, усыпляющий боль древнюю грехов. Другие же, давно взлюбившие мученья, Под складками одежд сокрыв ремни бичей, Слезу кровавую и пену исступленья Сливают в мертвенном безмолвии ночей. О девы, демоны, страдалицы и звери, Кому земную явь отвергнуть удалось, Искавшие небес то в страстных снах, то в вере, То криков полные, то безнадежных слез, Жалею и люблю я вас, родные сестры, О вы, кому вослед душа стремилась в путь, За жажду вечную, за жало боли острой И сладкий мед любви, наполнивший вам грудь!

СЛАВНЫЕ СЕСТРЫ

Продажная Любовь и Смерть людишек снова Влекут к себе на грудь для страстного труда, Но лоно их, маня сквозь рваные покровы, Осталось, как у дев, бесплодным навсегда. Поэта мрачного, кого семьи оковы Томят, кому дана лишь нищенская мзда, Зовут сады кладбищ и грешные альковы На ложе, где душа не ведает стыда. Могила и постель, умов отрада дерзких, Подносят в свой черед, как славных две сестры, Нам яд ужасных ласк и жуткие дары. Меня похорони, Любовь, в объятьях мерзких! О Смерть, соперница ее, скорей явись И с миртом гнусным свей свой черный кипарис!

ФОНТАН КРОВИ

Мне кажется подчас, что кровь течет рекой — Фонтан с певучею и грустною волной. Хоть слышу, как течет она с размерной пеней, Но я не нахожу следов своих ранений. Везде, как по песку арены боевой, Бежит она, залив булыжник мостовой, Струями утоля земные все творенья И мир весь омрача уныло-красной тенью. Я часто пробовал дурманами вина Хоть на день усыпить тот страх, что силы точит; Но тоньше слух от вин, и зорче смотрят очи! Я стал искать в любви забвения и сна; Но ранит иглами мучительное ложе И кровью напоить подруг жестоких может!

АЛЛЕГОРИЯ

То женщина с главой и грудью горделивой, В вине ночных пиров купающая гриву. Укус любовников, притонов едкий яд На коже мраморной тупятся и скользят. Разврат не страшен ей; она смеется Смерти; И те чудовища, что косят всё на свете, Не смеют посягать жестокою рукой На тело, полное могучею красой, И прелесть дивных ног и царственного стана. Она, для страстных нег приняв закон Корана, В свои объятия, к волнам крутых грудей, Глазами жгучими сзывает всех людей. И ведомо тому бесплодному кумиру, Но всё же нужному для жизни и для мира, Что Красота — святой, незаменимый дар, Способный отвратить удары грозных кар. Она Чистилища, как Ада, не страшится, И в час, когда над ней Ночь черная сгустится, В лик Смерти ясный взор вперит она тогда, Как новорожденный — без злобы и стыда.

БЛАГОДАТНАЯ

В полях без зелени и зноем опаленных, Когда я как-то раз, по воле грез влюбленных, Природе жалуясь, уныние влачил, И горьких дум кинжал на сердце я точил, Я в полдень яркий вдруг увидел над собою Густое облако, грозившее грозою, Где мерзостно кишел развратных бесов рой Толпою карликов, шумливою и злой. Оглядывать меня они с презреньем стали; Я слышал, как они смеялись и шептали, Кивая на меня, средь брани и острот, Как над юродивым глумящийся народ: — «Давайте поглядим на жалкое созданье. Гамлета хочет он изобразить страданья, Ерошит волосы и взорами поник. Досадно ведь смотреть, как славный тот шутник, Забавный скоморох, оставшийся без дела, Лишь потому, что роль наскучить не успела, Решил разжалобить слезой своей тоски Орлов, кузнечиков, цветы да ручейки И даже нам, творцам той старой мелодрамы, Заученную речь выкрикивать упрямо». Я мог бы (гордый дух, превыше гор взлетев, Парил над тучами, бесовский крик презрев) Спокойно отвернуть свой лик туманно грустный, Когда б не видел я, что средь толпы той гнусной — Затмивший солнца блеск, неслыханный позор! — Царица грез моих, склонивши дивный взор, Над мукою моей, как бесы, хохотала И ласки грязные порой им расточала.

ПРЕВРАЩЕНИЯ ВАМПИРА

Мне женщина соблазн раскрыла губ пунцовых; Ее вздымалась грудь в плену одежд шелковых, И, корчась как змея на медленном огне, Душистые слова она шептала мне: «Уста мои влажны, и мне дано уменье На ложе усыплять все страхи и сомненья; Bсе слезы осушу на бархате грудей И старцам подарю смех радостный детей; Для тех, пред кем хоть раз красу я обнажила, Я заменю моря, и небо, и светила; Я, милый мой мудрец, так опытна в страстях, Когда мужчин душу в объятьях, как в сетях, Иль груди отдаю укусам сладострастья, Развратна и скромна, пленяя хрупкой властью, Что я сумела бы на ложе, полном нег, Бессильных Ангелов поработить навек». Когда весь мозг костей моих уж иссосала Она и повернул я к ней свой взор усталый, Чтоб страстный поцелуй вернуть, лежал со мной Труп омерзительный, сочивший липкий гной. Закрыл тогда глаза я в ледяном испуге; Когда ж я их раскрыл под утро, от подруги Вчерашней, что на грудь свою меня влекла, В чьих жилах кровь рекой обильною текла, Остался лишь скелет, разбитый и скрипящий, Дрожавший жалобно, как флюгер, дух щемящий, Иль вывеска, когда томит ее Борей Дыханием своим в часы глухих ночей.