Шрифт:
ЗАДУМЧИВОСТЬ
Парижские картины
ПЕЙЗАЖ
СОЛНЦЕ
РЫЖЕЙ НИЩЕНКЕ
ЛЕБЕДЬ
I
Где, Андромаха, вы? — Зардевшийся от крови Скамандр, в чьем зеркале была отражена Скорбь ваших горьких мук и доли вашей вдовьей, И зашумевшая от слез его волна На память мне пришли, печальная царица, Когда я проходил по площади Дворца. — Парижа старого уж нет (лицо столицы Меняется, увы, быстрее, чем сердца!). Воскресши вновь в уме моем, зашелестели Палатки, хлам блестел за окнами лачуг, Лес незаконченных колонн и капителей, Заросших плесенью, покрыл широкий луг. Зверинец, помню, там свои расставил клетки, И в час, когда, дрожа под ранней синевой, Труд просыпается и тучи пыли едкой Встают под метлами вдоль мертвой мостовой, Я видел лебедя, бежавшего из плена. Он лапою своей сухие плиты тер, И по земле влачил он грудь, белее пены. В канаве высохшей, раскрывши клюв, простер Он крылья царские над пыльными камнями И словно говорил, об озере родном Скорбя: «Когда же, дождь, польешься ты ручьями На землю скудную; когда же грянешь, гром?» И, символ наших душ, несчастный тот порою К немым, насмешливым, жестоким небесам Тянулся жадною, дрожащей головою, Как будто посылал упреки он богам. II
Париж меняется, но всё в моей печали Осталось! Новые дворцы, леса, гранит, Кварталы старые меня околдовали, И память о былом дух давит и щемит. Пред Лувром я стою в раздумии, и снова Я вспомнил лебедя в тот ранний, горький час, Как все изгнанники, святого и смешного И вечною тоской томимого; и вас, Вдова великого супруга, Андромаха, Рабыней ставшая надменного царя Подруга Гектора, вдали родного праха Жить осужденная, другим любовь даря. Мне негритянки жаль, беспомощно бредущей По грязи города, в просторах площадей Ища высоких пальм страны своей цветущей За мутною стеной туманов и дождей. Жаль всех, к кому любовь уже не возвратится, Кто ядом напоен обманутой мечты И скорбь сосет, как мать иль добрую волчицу; Жаль немощных сирот, увядших, как цветы. Так, в сумрачном лесу, где дух живет в изгнаньи, Воспоминание трубит победно в рог. О тех я думаю, кому грозят страданья, И горемыках всех, кого замучил Рок. СЕМЬ СТАРИКОВ
СТАРУШКИ
I
Бредя по улицам кривым столицы старой, Где самый ужас полн глухого колдовства, Подстерегаю я, покорен странным чарам, Немые, ветхие, родные существа. Уроды жалкие красавицами были Иль героинями. — Нельзя нам тех теней Горбатых не любить. Душа в них давней былью Полна. — Идут они, закутавшись плотней, Гонимые бичом осеннего ненастья; Томит их уличный стремительный поток, И жмут они к груди, как дар былого счастья, Мешочек бисерный иль вышитый платок. Бегут они, спеша походкою нескладной; Ползут, как раненый смертельно зверь лесной; Иль пляшут невпопад, как будто беспощадный Бес куклы дергает упрямою рукой. Но острые глаза и ясные Бог дал им; То ямы, где вода во мраке вечном спит; Глаза такие же он дал и детям малым, Смеющимся всему, что ярко заблестит. — Заметили ли вы, что у старух нередко Как детский гробик мал бывает вечный дом? Смерть, мудрый гробовщик, пленительный и меткий Являет символ нам в подобии таком. Когда встречаю я такие привиденья На фоне городской кишащей суеты, Мне кажется всегда: еще одно мгновенье, И ждет их колыбель за гранью темноты. Иль, перебрав в уме ряд образов, я часто При виде тех существ, где всё пошло вразброд, Гадаю, сколько раз менять был должен мастер Вид ящиков, куда тела он все кладет. — Глаза те кладези, где спят во мраке слезы; Горнила, полные остывшею рудой… К таинственным глазам влекутся вечно грезы Всех тех, кто вскормлен был страданьем и бедой!