Быть может, поэтому Владислава все чаще и чаще захватывало предчувствие, что каждый день, каждый шаг, что приближает его хоругвь к родным землям — это шаги от нее, от его коханы. Что именно там ему суждено будет потерять ее. Ему все чаще и чаще стали сниться сны, что он пробуждается утром — неважно где, в доме какого-нибудь шляхтича или в шатре, а Ксении подле него уже нет. И он ищет и ищет ее, а найти не может…

Нет, никто и никогда не встанет между ним и Ксенией, думал он всякий раз, когда оборачивался назад на звук ее тихого смеха, что следовал за шуткой Ежи. Никто и никогда!

Потому-то и был скрытен и молчалив, когда дело касалось его спутниц. Да, с паном Владиславом едут женщины. Да, этим женщинам нужна отдельная спаленка и услужение, как послужили бы госпоже. Вот и все, что было сказано о них. Даже странная привычка Ксении держаться на людях подальше от него и его людей играла Владеку на руку до сих пор.

Но нынче вечером Ксения совершила ошибку. Она выдала свое происхождение тут же, едва переступив порог. Владислав должен был догадаться о том, заметив, как она крестится прежде, чем шагнуть за ворота шляхетского двора. Теперь хозяева знают, что она схизматичка. А значит, отец догадается, кого Владислав везет с собой, если до него дойдет и этот толк.

Владислав окинул взглядом небольшую гридню, задерживаясь взглядом подолгу на лицах, что впервые встретил на этом дворе. Сухонький хозяин, с длинным слегка изогнутым чубуком во рту, зябко кутающийся в жилет, подбитый мехом волка. Суетящаяся над столом пожилая холопка с платком на голове и бусами из цветных бусин на груди. Кто из них поедет в конце тыдзеня в церковь да поведает там, после службы на ступенях храма соседям своим, что сын Заславского везет с собой вглубь земель схизматичку и явно московитку? Скорее всего, именно хозяйка, которая так пытливо вглядывалась в Ксению — только в нее, забыв про Катерину, и которая еще не воротилась из соседней горницы, куда увела женщин.

А хозяйка действительно не могла глаз отвести от Ксении. Так пристально на нее глядела, так долго не могла отвести глаз от нее, устраивая прибывших на ночлег в маленькой светлице на широких лавках, что Ксения заволновалась. Но из глаз хозяйки — некогда голубых будто небо летнее, а ныне выцветших от старости — не лилось того холода и неприязни, с которыми Ксения встречалась прежде. Только какой-то вопрос, будто хозяйка над чем-то раздумывает, но так и не решается спросить у гостьи. Быть может, этот вопрос насчет ее короткой косы, что упала на спину Ксении из-под платка? Она едва-едва была ниже лопаток — странное дело для женщины той поры.

А после, уже уходя распорядиться об ужине для гостий, на пороге, хозяйка вдруг обернулась на Ксению, аж рантух волнами взметнулся.

— Ты не из порубежья будешь, часом? — спросила она на русском языке, хотя и с легким акцентом. И Катерина, и Ксения замерли при звуках родной речи, Ксения даже поднялась с места, удивленная.

— С порубежья, — ответила она, гадая о том, как могла та распознать, что Ксения некогда жила в приграничных землях. Хозяйка просветлела лицом, быстро подошла к ней. Потом легко тронула за рукав рубахи, заглянула с надеждой в глаза.

— А про род Сабелиных не слыхала, милая? — тихо спросила хозяйка и погрустнела, когда Ксения покачала головой.

— Нет, не слыхала.

Хозяйка помолчала немного, покусывая нижнюю губу в волнении, а потом все же опустилась на лавку, потянула за собой Ксению, принуждая ту сесть рядом.

— Пленили тебя где? В порубежье? — спросила она тихо, медленно подбирая слова, вспоминая уже давно позабытую речь. — Из монастыря, чай, забрали. Коса-то вон какая.

— Не черница я, — покачала головой Ксения. — К постригу готовили, да не сложилось. И не пленница я. Сама еду с паном, по воле своей.

Хозяйка подняла на Ксению взгляд, а потом вдруг протянула руку и коснулась волос той, провела ладонью ласково.

— Вот значит как, — прошептала она, тихо вздохнула, словно пытаясь успокоиться, и продолжила. — Ты лицом с сестрой моей схожа, упокой Господь ее душу. Мне привиделось, что из рода моего можешь быть, родичкой мне. Я ведь тоже с Московии. Почти полвека назад так же с паном своим приехала. Вотчину нашу сожгли, людей перебили, а меня вот сюда привезли робой. Да только не робой я стала тут, а госпожой. Полюбилась я Михасю моему еще в пути, вот и приехала на двор уже как невеста его. Обвенчались мы с ним, да так и живем уже почитай столько лет. Деток вон пяток прижили. Все мальцы, все статные да смелые. Вон они ныне где — на земле моей отчей с ратью королевской, под Смоленском стоят. И кто ведает, не против ли своих родичей саблю поднимают?

Хозяйка поджала губы, пытаясь скрыть горечь, что прозвучала в ее словах, покачала головой.

— Кем ты едешь с паном, коли не пленницей? Ведь жинкой ему тебе не стать. Не возьмет ныне шляхтич в жены униатку, а уж схизматичку тем паче. Особливо из герба Заславских. От веры своей отречешься?

Старушка произнесла последнюю фразу с таким холодом в голосе, что Ксения вздрогнула от контраста с той медленной тихой речью, что велась до того. Распознала осуждение в голосе хозяйки.

— Нет, не отрекусь, — едва слышно ответила она.