Владислав вдруг вспомнил, как вздрогнула Ксения, подняв глаза на ворота Крышеницких, а потом резко повернулся к углу гридни, в котором у схизамтиков образа их святых по обычаю стояли. Пусто. Даже полки нет, на которых ранее лики стояли.

— Вот дела-то какие, — тихо сказал пан Петрусь, вдруг отводя глаза от внимательного взгляда Владислава. — Два года назад сосед мой, пан Злобыш, отхватил от моих земель кусок. Там хоть и ройст {13}с полверсты да леса есть немного, а лес-то… В общем, договориться мы не сумели, пришлось к подкоморию ехать. А там уж люди подсказали, что вернее будет, коли из схизмы уйду. Католику с католиком суд держать достойнее, чем схизматику с католиком. А там и Кася на Большую ярмарку Леху Яншинскому запала в душу, а Яншинские род дюже справный, только латинский. И теперь я, Владусь, Ангелов {14}пою. Такие дела…

— А что к отцу-то не писал про суд? Глядишь, помог чем, — Владислав не смог сейчас смотреть на дядьку, что казалось, вдруг сжался, сгорбился, крутя в руках кружку с медом. Пан Петрусь только усмехнулся.

— Ну, так он и помог. Он же совет мне дал про латинство. Не родич ему схизматик после смерти Алюты, не родич…

Владислав коротко кивнул, отпивая меда из кружки, чтобы пропустить момент, когда он должен был отвечать дяде. Да и что он мог ответить на это? Он знал, что отец не привечает Крышеницких, не любит тех, как обычно не любят тех, кого по слепоте своей винят во всех грехах, забывая о своей вине. Так и Стефан Заславский винил род жены за то, что воспитали Элену такой, какой она вышла. Хотя какая вина в том родичей?

— А церквы-то остались в повете греческие? — тихо спросил пана Петруся Владислав, и тот взглянул на него пристально, будто пытаясь что-то прочитать в его темных глазах.

— Была одна в верстах семи-восьми от края фольварка моего. Пожелаешь, пошлем завтра кого узнать, под кем теперь она — под патриархом или под папой. А тебе на что то?

— А я венчаться хочу, дядко Петрусь, — ответил ему Владислав, и пан Петрусь подавился медом, которое пил в тот момент. А потом уставился на родича, не отрывая глаз, не замечая, что мед медленно стекает по его усам, капает на жупан.

— Ты сдурел, Владусь! — прошептал его дядя. — И потом — для чего тебе то?

— А еще хочу чтобы ты моим райеком {15}стал на заречинах {16}, - словно не слыша его, продолжил Владислав. — Станешь моим райеком? Оттого и приехал сюда, дядко.

Уже около полуночи, когда беседа за столом уже затихла, когда многие из пахоликов спали, положив голову на руки на столе или все же добравшись до постели на полу гридни, когда пан Петрусь, тяжело ступая и качая хмельной головой, ушел к себе в спальню, Владислав вдруг поднялся из-за стола и прошел к одной из плотно закрытых дверей. Он знал, что за ней, за этой дверью, спят дочери пана Петруся, и именно там разместили на ночлег Ксению и Катерину. Почему-то именно сейчас ему вдруг захотелось увидеть кохану, дотронуться до ее волос, разметавшихся по подушке, словно солнечные лучи. Но он не мог, не смел войти в девичью.

Завтра, уже завтра… Завтра утром поднимется солнце, пробуждая новый день, и тогда Владислав снова увидит ее. Так это странно, подумалось ему, тосковать по женщине, когда она спит в соседней горнице, когда пройдет всего ночь до их встречи.

Но прошло гораздо больше времени прежде, чем Владислав увидел Ксению. Он поднялся задолго после рассвета, когда на дворе уже вовсю суетились в ожидании долгожданных гостей к свадьбе — жениха и его родни, что должны были прибыть к полудню. Часть его пахоликов помогала грузить телеги, на которых уже скоро увезет в свою вотчину посаг дочери пана Петруся Лех Яншинский. Другая часть ушла проверить лошадей хоругви, что не поместились в конюшни фольварка, а заодно и прийти в себя после той попойки, что случилось вчера вечером. Давненько они не позволяли себе такого, ведь впервые за долгое время они оставались на одном месте дольше, чем на одну ночь.

Пани Крышеницкая вынесла Владиславу негустой простокваши в небольшом глиняном горшочке прямо во двор, где он, скинув жупан и рубаху, лил на голову и грудь холодной воды из колодца. Она же и рассказала ему, что пан Петрусь с сыновьями уехал к границам фольварка свадебных гостей встречать, а московитки, что с Владиславом приехали, ушли вместе с девицами местными венки готовить на свадьбу.

— Ныне розмарин зацвел вдруг, — продолжила она, протягивая ему рушник, что висел у нее на плече, чтобы он вытер мокрое лицо, а потом с улыбкой наблюдала, как жадно он пьет простоквашу. Совсем как Петрусь этим утром. Она покачала головой — это ж надо так вчера разгуляться! — Раз розмарин цветет, то хорошо. Хороший то знак. Я Касе сказала, чтобы девки проследили и за вашими венками. Не думаю, что московитка твоя ведает, как делать надобно. И, правда, женишься, Владусь?

— Женюсь, пани Мария, — коротко ответил он ей.

— Любишь ее?

— Люблю.

Пани Крышеницкая протянула руку и ласково потрепала Владислава за черные вихры. Красивый, дьявол, вон как холопки засматриваются на него, на эти глаза чаровника, на широкие плечи и грудь. И нет же, довелось ему сердце отдать девице да непростой! И чем ему местные паненки не милы? Чем не пригожи? Она уже знала, что задумали Петрусь с племянником, и только головой качать могла. Ой, и что будет дальше, когда в магнатстве Заславского узнают об том?

Но уже скоро пани Мария и думать забыла об этих мыслях, занятая подготовкой дочери к свадьбе. Едва-едва женщины успели нарядить Касю в свадебный наряд, едва успели обвить яркими лентами венок девичий, как двор наполнился шумом, звуками дуды {17}и скрипели, криками. А громче всех кричал жених — невысокий, но статный шляхтич с русой гривой волос, что виднелись из-под шапки, да недлинными усами.

— Где? Где панна невеста? Где панна нареченная моя?

Ксения потерялась в толпе наряженных девушек, что провели ночь и первую половину дня подле невесты. Теперь же они хлынули вслед за ней, что отдавали в чужой род сегодня, во двор, потащив за собой растерянную Ксению. Она смущалась от этих громких криков и смеха, от шуток, которыми обменивались парни и девушки, оглядывалась вокруг, пытаясь найти хотя бы одно лицо среди этих незнакомых. Она хотела было отступить с крыльца, к перильцам которого ее прижало ватагой девушек, скрыться в темноте дома и, уступая душевной слабости, отсидеться там. Но вот ее пальцы, лежащие на перилах, легко тронула мужская рука, и она, обернувшись в испуге, встретилась с глазами с Владиславом, что сумел протиснуться через толпу к крыльцу.