— Да, господин! — Отсалютовав, декурион повернулся к своим людям, отдавая им приказание.

Всадники направили своих коней на обочину дороги, преградив путь к фургонам приближающейся толпе. Катон посмотрел вперед. До рампы, ведущей к воротам акрополя, оставалась еще половина мили. На дорогу перед колонной высыпали первые горожане. Встав рядом с возницей передового фургона, Макрон приложил к губам сложенные рупором руки.

— Эй, с дороги!

После недолгих колебаний горожане отошли на обочину и замерли, пожирая возы голодными глазами. Сзади к ним подходили все новые и новые люди, и давление толпы начало выталкивать стоявших в первых рядах на дорогу. Возница первого фургона инстинктивно потянул на себя вожжи, замедляя ход, чтобы кони не потоптали ближайших к ним горожан.

— С дороги! — вновь завопил Макрон. — С дороги, проклятущие!

Когда стоявшие первыми попытались отступить, исполняя приказ, сзади в толпе раздались гневные крики тех, кто опасался не попасть к раздаче еды. Макрон повернулся к декуриону:

— Возьми восьмерых людей и очисть дорогу.

— Да, господин! Следуйте за мной. — Декурион легко тронул пятками бока коня, направив его шагом вперед; за ним последовали его всадники, расходившиеся веером по обе руки от своего командира.

Они приближались к толпе, и Катон уже видел испуг на лицах старательно пытавшихся отодвинуться назад горожан. Паника распространялась по плотной толпе как лесной пожар… Люди бросились врассыпную от коней всадников декуриона. Макрон повернулся к вознице и буркнул:

— Следуй вровень с ними.

Под сухой треск кнута фургон стронулся с места, загрохотав по мощеной дороге к развалинам городских ворот. Катон, ауксиларии и добровольцы прибавили шагу, продвигаясь вперед мимо обступившей колонну враждебно настроенной толпы.

— Проклятые римляне! — погрозил из толпы кулаком человек в разорванной тунике. — Они хотят все забрать одним себе!

Гнев его подхватили сограждане, и воздух немедленно наполнили злобные крики и насмешки. Молодая мать подняла своего младенца повыше, так чтобы его видали всадники, и пронзительным голосом закричала, что ребенок ее вот-вот умрет, если его не накормят досыта. Катоном владело желание успокоить толпу, обещать всем, что еда будет делиться по-честному, однако он сразу понял, что этот жест окажется бесполезным. Голос его утонет в царящем вокруг колонны шуме, и поэтому сам он покажется толпе слабым.

Отвлеченный криками толпы, он не сразу заметил, что Аттикус пробирается к сложенным на передовом фургоне мешкам с зерном. Когда цепь остановила его, Аттикус упал на живот и таким образом сумел дотянуться до задней стенки повозки. Отвернувшись от толпы, Катон обнаружил, что Аттикус лежит на животе, вытянувшись во весь рост.

— Что он там делает? — спросил один из ауксилариев, шедший возле Катона.

Опершись ногами, Аттикус толкнул руками самые задние мешки с зерном.

— Остановите его! — крикнул Катон, бросаясь к повозке. Однако было уже слишком поздно. Самый верхний из мешков, перевалился через край и шлепнулся на дорогу, раскрывшись при приземлении. Зерно потекло на дорогу с тихим и быстрым шипением. Второй мешок уже валился следом за первым, когда, поравнявшись с фургоном, Катон вспрыгнул наверх. Увидев, что Аттикус старается столкнуть еще один мешок, он со всей силой наступил на его руку. Подбитая гвоздями кованая подошва впилась в плоть грека, и, закричав, он попытался другой рукой столкнуть сапог Катона. Нагнувшись, молодой центурион подхватил третий мешок, не позволив ему упасть. Но прежде чем он успел что-то сделать, в толпе послышался взволнованный вопль, и, скользнув между коней, один из мужчин начал горстью набирать зерно в подол своей рубахи. К нему немедленно присоединились другие, и напор толпы, пытавшейся добраться до просыпанного зерна, оттеснил ауксилариев в сторону.

Наклонившись, Катон с яростью заглянул в глаза Аттикусу и стиснул рукой его горло.

— Попробуй сделать хоть что-то еще в этом роде, и клянусь, я немедленно перережу тебе глотку. Понятно?

Задыхаясь, Аттикус кивнул. Катон на мгновение усилил хватку, чтобы подчеркнуть серьезность своих намерений, и посмотрел на возню позади повозки. Первый фургон еще двигался вперед, пользуясь пространством, расчищенным декурионом и его людьми. Однако отчаянный напор толпы, ринувшейся к зерну, разделил вереницу возов на две части, заставив остановиться остальные три фургона и их охрану.

Повернувшись к Макрону, Катон крикнул:

— Езжайте дальше! Я займусь остальными возами.

Макрон кивнул, и центурион спрыгнул на землю, переступил на месте, чтобы сохранить равновесие, и достал меч. Пробившись ко второму возу, он неподвижно замер перед копошащейся над просыпанным зерном толпой.

— Ауксиларии! Ко мне! Стройся клином!

Катон остановился посреди дороги, и солдаты Двенадцатой построились клином за его спиной. Убедившись в том, что люди его готовы, он набрал полную грудь воздуха и во всю глотку крикнул:

— Щиты ста-авь, копья к бою!

С грохотом древки копий ударили в ободья щитов, составленное из железных наконечников острие обратилось в сторону толпы.

— Ша-агом! — гаркнул Катон, задавая ритм. — Раз… два… раз… два!

Клин ровным шагом приближался вперед, и лица в толпе начали оборачиваться к наступающему строю. Хватая последние горсти зерна, горожане пытались протиснуться в безопасное место.

— Нас убьют! — прозвучал пронзительный голос, и с полными паники воплями горожане разбежались перед наступающими солдатами. Катон крикнул через плечо:

— Фургоны — вперед! Не останавливайтесь, пока мы не доберемся до акрополя.

За спиной грохотали колеса, Катон размеренным шагом шел вперед, сапоги ауксилариев топтали рассыпанное зерно. Перед самым строем какой-то старик, споткнувшись, упал на землю и пытался подняться на ноги, один из солдат движением щита отбросил старика в сторону. Тяжко рухнув на колено, тот свернулся клубком и застонал, держась за ушибленный сустав. Ауксиларий опустил копье, направив острие в старика, но Катон остановил его движением меча.