Обдумав сказанное, Макрон поджал губы:

— Ты хочешь сказать, что он может замахнуться на весь остров?

— Кто знает? Он способен на это. Однако он может и попытаться заключить сделку с Семпронием, чтобы освободить себя и друзей.

— Сенатор не пойдет на это! — фыркнул Макрон. — Если Рим начнет освобождать взбунтовавшихся рабов на Крите, кто сможет сказать, куда заведет нас такая политика? Семпроний никогда не согласится на такое предложение.

— Конечно. А когда он не согласится, наш гладиатор окажется перед сложным выбором. Если он сдастся, тогда главари будут распяты. И это будет всего лишь началом казней. Поэтому ему придется искать какую-то возможность бежать с Крита — или заняться нами. Вот тут-то и кроется настоящая опасность. Если мы не получим подкреплений, он нас одолеет. А если он вырежет нас…

— Вот дерьмо! Это попросту невозможно. — Макрон расхохотался. — Как только в Риме узнают о том, что здесь произошло, сюда немедленно пришлют армию.

— Вне сомнения. Но к этому времени зло будет уже содеяно. По империи прокатится известие о том, что рабы на Крите восстали и отобрали остров из рук своих господ. Такой пример вдохновит рабов в каждой провинции, находящейся под властью Рима. Вот в чем на самом деле проблема. Семпроний не может позволить себе выпустить власть из своих рук. Да и мы тоже, кстати. Если запахнет жареным, можешь не сомневаться, император постарается найти виноватых. Неужели ты думаешь, что его остановит главная политическая фигура на Крите? Семпроний первым пойдет под топор, и, по моему мнению, мы, в свою очередь, окажемся недалеко от него.

— Экое дерьмо… но ты прав, — пробормотал Макрон, бросив взгляд на далекий холм, где небольшой отряд рабов еще следовал за колонной. — Ну, почему это мы всегда оказываемся в самом дерьме? Всегда мы с тобой?

Посмотрев на своего друга, Катон улыбнулся:

— Однажды я уже задавал тебе этот вопрос.

— В самом деле? И что я сказал?

— Ты посмотрел на меня полными чистой доброты глазами, как у тебя это водится в обычае, и сказал… — Кашлянув, Катон достаточно точно воспроизвел интонацию, с которой Макрон общался с самыми тупыми из своих рекрутов: — Почему мы? Потому что мы здесь, парень. Вот почему!

Макрон посмотрел на Катона:

— Прямо так и сказал?

— Именно. Тогда я решил, что этот афоризм стоит запомнить. Сказано в чисто стоическом духе…

— Скорее в дерьмовом духе. И если я еще раз скажу что-то подобное, ты имеешь право пнуть меня в задницу.

— Ну, раз ты настаиваешь…

Новых нападений на приближавшуюся к Матале колонну уже не последовало. В сгущавшихся сумерках следившие за римлянами рабы повернули назад и растворились среди опускавшихся на ландшафт теней. Перед въездом в город Макрон предпринял последнюю предосторожность. Во время короткой остановки на Аттикуса снова надели цепи, приковавшие его к скамье возницы. Вожжи принял один из ауксилариев. Аттикус ожег Макрона яростным взором и, подняв ногу, потряс тяжелыми звеньями железной цепи.

— С чего бы это вдруг, центурион? Я не заслужил подобного обхождения после всего, что было сделано сегодня.

— Ты принес нам пользу, — согласился Макрон. — Однако ты — отпетый смутьян, и в данный момент я не могу допустить, чтобы ты сеял дерьмовые бредни среди жителей Маталы.

— Я рисковал своей жизнью ради того провианта, который ты везешь в своих повозках!

— Прости. Сам знаешь, какая у леопарда шкура… пятнистая. Пока я не могу доверять тебе. Время еще не пришло.

— А когда оно придет?

— Когда я решу, и ни мгновением раньше.

— А теперь ты скажешь, что оставляешь меня в цепях ради блага моего народа?

— Твоего народа? — хмыкнул Макрон. — Это когда ж эти люди стали твоим народом? Ты говоришь то, что хочешь сам, а не то, что думают они. А теперь будь добрым арестантом, ладно? Мне не хотелось бы прибегать к другим методам убеждения. — Он сжал ладонь в кулак. — Я выразился понятно?

— Твоя угроза чрезвычайно красноречива, — прохладным тоном ответил Аттикус. — Сейчас я в твоей власти, Макрон, но когда ты освободишь меня, я отплачу тебе… отплачу с процентами.

— Ну, конечно. Я даже рассчитываю на это. — Макрон шлепнул по крупу ближайшего к нему коня из упряжки, везшей первый воз, и животное шагнуло вперед. Ауксиларий щелкнул кнутом, и вся упряжка тронулась с места. Прозевавший движение Аттикус повалился спиной на мешки с зерном, уложенные за спиной возницы, вызвав смешок Макрона.

— А ты не слишком жесток по отношению к нему? — спросил Катон.

— Возможно, — Макрон пожал плечами. — Однако я не могу допустить никакого риска до тех пор, пока мы не овладеем ситуацией.

— Кто знает, сколько придется ожидать этого?

Колонна обогнула последний поворот дороги, и перед обоими центурионами открылись руины Маталы и лагерь беженцев. Заметив тяжело груженные возы, наверху которых сидели раненые, они принялись окликать друзей и родных и поспешили из своих палаток и навесов к дороге. Увидев поток людей, хлынувший по склону, Катон бросил взор на редкую цепочку пехотинцев и всадников.

— Декурион! [29] — обратился он к командиру турмы. — Прикажи своим людям окружить возы. Не позволяй этим людям приблизиться к ним.