Ревнует меня…Анна зарделась и закрыла лицо руками.

Иногда проходят целые дни, и я вовсе об этомне вспоминаю. А потом, внезапно… Особенно, когда Джозеф произносит с нежностью: «По-моему, она похожа на меня, правда, Анна? Ведь явно же не на тебя». Нет, не на меня. И не на Джозефа. Эти глаза, нос, вытянутый подбородок… Он и его мать, во плоти. Только без их стати, без их гордой повадки. Бедная Айрис! Она росла, словно зная, что ее рождение — ошибка. Моя вина. Моя вина.

Если б эти мысли грызли меня каждый день, я бы давно сошла с ума. Но время, как говорится, милосердно. Так и есть. Время лечит. Со временем приучаешься не бередить раны, не наступать на больную ногу. Лишь иногда заденешь или оступишься — и тебя снова пронзает жгучая боль.

На прошлой неделе мы были в картинной галерее. Джозеф не очень-то жалует выставки, но ходит ради меня. К тому же ныне это одно из немногих бесплатных удовольствий. Там я вдруг, не задумываясь, сказала: «Боже! Я видела эту вещь тысячу раз!» Джозеф удивился: «Ты не могла ее видеть, тут сказано, что в Америке она экспонируется впервые». И я поняла, вспомнила. Огороженный фруктовый сад, деревья возле стены, женщина читает книгу… «Возьмите, возьмите к себе в комнату, Анна. Книги существуют для того, чтобы ими пользоваться». Альбом на столе, в комнате, в доме, который я никогда не забуду.

В последний раз я видела его четыре года назад. С тех пор ни слова. Открыток мы больше не посылаем, он ведь ждет одну-единственную, ту, которую я написать не могу. Так что лучше — молчание.

Во входной двери повернулся ключ.

— Мама! — окликнула Айрис.

— Я здесь, у себя, — бодро отозвалась Анна. Незачем показывать девочке, что ее опять обуяла хандра. Она быстро вынула из шкафа груду одежды и прямо с вешалками бросила на кровать.

— Что ты делаешь? — Айрис выросла на пороге и с тревогой оглядела комнату.

В этом темно-коричневом платье с белым воротником ее длинная шея кажется еще длиннее. Чересчур строгое платье, точно униформа.

— Разбираю шкафы. Только посмотри на эти юбки! Им четырнадцать лет, не меньше! Все до одной выше колен. А теперь мода вернулась. Если хранить вещи подолгу, их можно надевать как новые. — Анна бездумно болтала, чувствуя, что Айрис нужно встретить именно так: спокойно и обыденно. От болтовни мир кажется добрее. И проще.

— Где папа?

— Он придет поздно. Отправился с Малоуном на Лонг-Айленд, смотреть какой-то участок. Картофельные поля.

— Он слишком много работает. Он ведь уже не молод, — хмуро сказала Айрис.

— Папа иначе не умеет.

— Кормить меня не надо, пообедаю у Кэрол.

— Очень хорошо. У нее гости?

— Нет, мы вместе идем в кино.

— Очень хорошо. — Она повторила это уже дважды. Глупо. — Ты переоденешься?

— Нет. А что плохого в этом платье?

— Ничего. Я так спросила.

— Тогда я пошла. Пойду, пожалуй, пешком, хочется подышать. Чему ты улыбаешься?

— Разве? Просто я подумала, что у тебя удивительно красивый голос. Тебя приятно слушать.

— Смешная ты. Дочери двадцать три года, а ты только сейчас заметила ее голос. — Но Айрис была довольна.

Она вполне привлекательна, когда радуется. Благородное, сдержанное, умное лицо. И все же в нем нет того, к чему тянутся люди. Чего же? Уже в детском саду одни дети возятся и играют, а другие стоят в сторонке. Почему? Чего им не хватает? Но что бы это ни было, сами дети осознают свою ущербность очень рано. Отчаянно желая исправить изъян, но и боясь ненароком испортить дело еще больше, они становятся робки, подобострастны, слишком широко, с готовностью, улыбаются, слишком много говорят — опасаясь, что собеседнику с ними скучно. И с ними действительно скучно.

О мои дети, дети моей сказочной мечты, нерожденные дети! Вы обступили меня, свою мать, и улыбаетесь — светло, солнечно и вечно… Я ничем не могу помочь тебе, Айрис. Как не смогла помочь Мори. И Эрику.

Резкий порыв ветра ударил в окно, точно камнем. Анна поднялась, плотно задернула занавески. Стекла как льдышки. Дотронешься — обдает холодом, царящим на улицах, на реке. А там, где сейчас Эрик, еще холоднее. Я не смогла бы там жить, я люблю тепло. Но он, быть может, вырастет привычным к морозам. Она представила его: в толстых свитерах, в вязаных шапочках, на санках, на лыжах. Представила все, кроме лица. Лица она теперь не знала.

«Просим вас больше ничего не дарить, — написали они. — Объяснять происхождение подарков становится все труднее».

«Плевать я хотел на их просьбы!» — сказал Джозеф.

Сейчас Эрик не знает, сколько любви посылают ему с желтым фургончиком, с плюшевым котом, но потом, уже взрослым, он будет помнить верных спутников своего детства и узнает, кто их подарил. А когда он подрастет, они станут посылать книги, и выбор книг расскажет ему о неведомых дедушке и бабушке.

— Все, хватит! — громко сказала Анна. — Это длится уже целый день, бесполезный, потерянный день. Я не имею права тратить дни впустую. Все равно ничего не изменишь.