Она прошла в ванную, причесалась. Слава Богу, волосы по-прежнему рыжие, не седеют. Говорят, она выглядит много моложе своих лет. Да и вообще женщина за сорок теперь не считается старой. Волосы обрамляют ее лицо, словно овальная рама. Не будь у нее таких красивых волос, возможно, и жизнь ее сложилась бы совсем иначе. Ее бы никто не заметил! Она улыбнулась своим мыслям. К счастью, она способна над собой посмеяться, и это единственное спасение от ее неизбывной романтичности.

На кухне она налила себе чаю, намазала на хлеб повидло. И села, помешивая сахар. Ложечка мирно, успокаивающе позвякивала в тишине. Завтра день ее дежурства в Красном Кресте. И может быть, они будут опять провожать транспорт с солдатами. Это неизвестно до последней минуты, а потом их спешно зовут в порт, с кофе и пончиками, и каждый солдат, перед тем как ступить на трап, получает свою долю. В прошлый раз через Атлантику уходила «Королева Мери» — не праздничная, как всегда, а суровая, перекрашенная перед опасным походом в темный защитный цвет. Ей вспомнился паренек на причале. Обыкновенно она не смотрит на лица: во-первых, спешит; во-вторых, не хочет, зная, куда их посылают и что их ждет. Однако на этот раз она вдруг подняла глаза и обомлела: перед ней стоял Мори. Его щелка между передними зубами, его брови домиком, отчего лицо всегда казалось мечтательно-задумчивым.

Она протянула чашку. Оба на мгновение замерли. Затем он взял чашку, произнес: «Спасибо, мэм», — с просторечным, похоже, техасским выговором и отвернулся.

Все, довольно! Она встала, вылила в раковину остатки чая, взяла яблоко, книжку и уселась в гостиной, включив предварительно и люстру, и торшер. Так и сидела, с книжкой и огрызком яблока, когда пришел Джозеф вместе с Малоуном.

— Садись-ка, пропусти стаканчик, — предложил Джозеф.

— Только быстренько. А то меня Мери ждет. — Малоун грузно опустился на стул, но тут же вскочил: — Я занял место Джозефа.

— Боже упаси! Садись, где хочешь!

Хороший человек. И почти совсем седой, выглядит много старше Джозефа, хотя на самом деле разница между ними невелика.

— Анна, ты сегодня какая-то задумчивая.

— Разве? Да вспомнилось, как я впервые тебя увидела, еще на Вашингтон-Хайтс, со слесарными инструментами в сумке на ремне. Вы тогда с Джозефом замышляли начать свое дело.

— Я тоже помню этот день.

— Война только кончилась. Та война больше походила на книжную. Повсюду распевали патриотические песни, устраивали парады. А сейчас одни страдания и одна мысль: поскорей бы конец. Люди многое осознали.

— Моих мальчиков занесло в такие места, о каких я и не слыхивал, — сказал Малоун. — Десять минут по карте ползал, насилу нашел.

Мой сын умер. Я это знаю и научилась с этим знанием жить. А Малоуна каждый день точит страх: живы ли? доживут ли до вечера?

— Как Мери?

Малоун пожал плечами:

— Тревожится, беспокоится. Как все. Одна радость: в июне Мавис будет пострижена в монахини. Мери об этом молилась, и Бог услышал ее молитву.

— Я за нее рада, — искренне сказала Анна. Мери Малоун и вправду всю жизнь мечтала, чтобы одна из ее дочерей ушла в монастырь и хотя бы один сын стал священником. Так что половина желаний уже исполнилась, и Анна радовалась за подругу, хотя понять ее, убей Бог, не могла.

Джозеф вернулся с бокалом для Малоуна.

— Знаешь, о чем я думал по дороге домой? Вспоминал, как мы начинали. В карманах пусто, за душой ничего, кроме бешеной энергии и надежды. И с тех пор мы недалеко ушли.

Малоун вздохнул:

— Зато кой-чему научились. — Он поднял бокал: — За нас! Если у нас и на этот раз не получится…

— Вы о чем? — быстро спросила Анна.

— Разве он тебе не сказал? Мы купили землю, триста акров картофельного поля.

— Я думала, это шутка.

— Никаких шуток! — провозгласил Джозеф. — Сейчас никто ничего не строит, но после войны, лет этак через десять, все будут наверстывать упущенное. Помнишь, в двадцать пятом году открыли автостраду на Бронкс-Ривер? Дома выросли как грибы, возник целый город! После этой войны будет то же самое, только с еще большим размахом, потому что народу прибавилось. И цены взлетят в десятки раз. Поэтому мы и вкладываем каждый цент — да-да, каждый заработанный цент — в землю. После полей купим ферму в Вестчестере, я уже на нее глаз положил. Малоун, я хочу, чтобы ты съездил со мной туда в пятницу. — Слова срывались с его губ непреложные, отрывистые, глаза сверкали, он вдруг вырос и казался чуть не шести футов ростом. — Помяни мое слово, скоро начнется новая жизнь. Горожане начнут выезжать из городов. В цене будут малоэтажные застройки с зеленым пространством между ними. Снова понадобятся маленькие магазинчики. Люди не захотят ездить за покупками в города, и наша задача приблизить к ним товары. Я предсказываю, что у каждого крупного нью-йоркского магазина в ближайшие десять лет появятся филиалы в пригородах.

— Ты так рассуждаешь, будто война кончится уже завтра, — сказала Анна. — А по-моему, ей конца не видно.

— Нет, завтра она не кончится. Но я хочу подготовиться. — Джозеф улыбнулся Малоуну. — Твоим мальчишкам будет чем заняться, когда вернутся с фронта.

Мужчины поднялись, Малоун направился к двери.

— Большой привет Мери. Насчет пятницы еще позвоню! — крикнул Джозеф ему вслед.

Анна потушила свет, и они ушли в спальню.

— Малоун — соль земли, — тепло и просто сказал Джозеф.

— Мне всегда чудится в нем печаль.

— Печаль? Не знаю. Сейчас, конечно, на душе у него тяжко. Туго ему пришлось. Поднять семерых детей не шутка.

— Да уж.

— И все-таки, — сказал Джозеф, скидывая ботинки, — я бы не возражал иметь семерых. Я бы, пожалуй, справился.

— Наверняка. Мне иногда кажется: ты справишься с чем угодно. Тебе все по плечу.

— Честно? Ты не шутишь? Это самая лучшая похвала, Анна. Мужчине нужно, чтобы жена в него верила. И знаешь, я в последнее время вдруг снова почувствовал себя молодым! Я еще многого достигну, мы еще пробьемся наверх, заживем как люди!