— Слушай, я понимаю, о чем ты, но, с другой стороны, это их дом, и, по-моему, они вправе говорить тут все, что вздумается. Я тоже часто с ними не согласен, но скандалов не устраиваю. Пускай думают, что хотят, и я тоже буду думать, что хочу. Каждый при своем.

— Разве это отношения с близкими, если нельзя высказать вслух, что у тебя на душе? Потому-то я терпеть не могу этот дом и приезжаю сюда с отвращением. В колледже хоть поговоришь свободно. Как свежего воздуха глотнешь.

— Но ты ведь бросаешь учебу?

— Да, и многие из моих друзей тоже. Я же не утверждаю, что наш колледж — оплот свободомыслия. Только в нашей компании и услышишь искреннее, правдивое слово.

Компания Стива. Все сердитые, размахивают руками, пылают праведным гневом. И должно быть, все жутко талантливые — судя по Стиву. Впрочем, с остальными Джимми не знаком, просто встречает их там и сям: то в аудиториях, то в парке, под деревьями. И везде они разглагольствуют, собирают слушателей. Среди них есть личности, известные по газетам, они попадаются на глаза журналистам то на слушаниях в Конгрессе, то на заседаниях комитетов бдительности, на маршах протеста, на забастовках. Они всегда недовольны, всегда в движении, в борьбе. Как, интересно, они успевают учиться, писать курсовые, дипломы? Когда-то же надо читать книги и учебники — даже таким гениям, как Стив… Странно…

— Близкие — это те, кто тебя понимают. Разве не так? — требовательно спросил Стив.

— Стив, ты умудряешься все перевернуть с ног на голову, все передернуть! Я же говорил совсем о другом, о семье! И любой прохожий на улице нутром почувствует, что я прав.

— Ага, нутром! Еще скажи про узы крови! Учишься думать кровью, точно фашист?

У Стива есть манера прикрывать в конце беседы веки: медленно-медленно, с какой-то даже издевкой он отгораживается от тебя — словно дает понять, что аудиенция окончена. В такие минуты хочется его ударить. А иногда Джимми смотрит на брата, на голубые жилки, что проступают на висках под тонкой кожей, и такая нежность щемит грудь! Даже к младшему братишке Филиппу нет у Джимми столько нежности.

— Я, между прочим, и не собирался домой на День благодарения, — добавил Стив. — Ты меня сам заставил.

— И напрасно, — тихо отозвался Джимми. — Ладно, на сегодня хватит. Пойду спать.

— Сном праведника, — хмыкнул Стив.

Сколько едкого сарказма! Словно по щекам отхлестал. Кого угодно доведет! Но и это — маска. Камуфляж. Брат, в сущности, беззащитен. Джимми понял это очень давно. И теперь вспомнил — это и многое другое.

Например, когда Джимми сломал ногу, Стив исправно узнавал для него домашние задания, подбирал в библиотеке книги, печатал его курсовую, кормил его мышей и поливал фасоль, которую Джимми выращивал для проверки закона Менделя… А совсем в детстве Стив совершенно сатанел оттого, что Джимми сильнее. Не сумев его одолеть, он впадал в такую ярость, в такое отчаяние, что Джимми попросту уступал ему — из жалости.

Я — должник брата. И его защитник. Звучит напыщенно. Но зато — чистая правда.

На следующий день Стив отправился в Калифорнию на слет борцов за мир. Джимми с облегчением вздохнул, а родители встревожились еще больше.

Нана пригласила Джимми и Джанет на обед. Видно, Джанет понравилась ей по-настоящему! Они сидели в залитой солнцем просторной столовой, и женщины болтали, словно сто лет знакомы. Он слушал вполуха: про семью Джанет, про колледж, про длину юбок в этом сезоне. И одновременно прислушивался к совсем иным голосам.

Сколько же раз он ел за этим длинным, идеально отполированным столом?! Все трапезы помнятся теперь торжественными, хотя среди них наверняка были и самые обыденные. И все же на память приходят пение, молитвы, цветы, дрожащее пламя свечей и неимоверное количество традиционной кисло-сладкой еды.

— Наскучили мы тебе своими разговорами. — Бабушкин голос прервал течение его мыслей.

— Нет, ничуть. Я просто замечтался. Вспоминал, как в праздники нас непременно наряжали в костюмчики, как было торжественно и церемонно.

— А ты? Томился? — с любопытством спросила Джанет.

— Ну, когда я был совсем маленьким, действо, конечно, завораживало. А лет с четырнадцати я умирал от скуки. Казалось, из-за стола уже никогда не выйти. Еле сдерживался, чтобы не зевать во весь рот.

— В четырнадцать лет легко впасть в тоску, — заметила Нана. — Но все-таки вспомни: это было красиво?

Да, очень. Теперь, вдали от семьи и детства, отрешившись от них во времени и пространстве, он вспоминал домашние праздники как самое дорогое. Пускай повторятся когда-нибудь, в его будущей жизни.

— Наверное, мама чувствует потерю острее, чем все мы. Праздники — это дедушка. Она была так к нему привязана. А папу молитвы и обряды тяготят, в нашем доме им места нет…

— Да, думаю, маме их очень недостает, — тихо и печально отозвалась Нана. — Как и мне.

Все смолкли.

Неожиданно Нана обратилась к Джанет:

— А ты религиозна?

— Да. Я очень дорожу традициями. И всегда дорожила.

Бабушка улыбнулась. И вдруг сказала:

— Джимми, раз все наелись, покажи-ка Джанет дом. Она хочет посмотреть.