Пять лет. Все равно что век. Все равно что никогда. До чего же он устал…

— Все войны до единой, — повторил Стив. — Не только вьетнамская. Все до единой войны ведутся в интересах горстки людей, которые на ней наживаются. Остальные же просто бессмысленно гибнут. — Вены на его висках вздулись под тонкой кожей. Словно шрамы. Один узелок подергивался, пульсировал.

За столиком в буфете собралась весьма странная, разношерстная компания. Джимми с Джанет забежали с мороза — выпить горячего кофе. Потом к ним подсел Адам Харрис. А вскоре ввалился Стив, очевидно вернувшийся из Калифорнии. «Он, верно, просаживает на эти путешествия все деньги, что дают родители», — подумал Джимми. Куртка у Стива была порвана. Он небрежно бросил ее на пол вместе с грудой книг в мягких обложках: Кафка, Фанон, Сартр…

— Все войны бессмысленны? — с сомнением повторил Адам Харрис. — Вот так же говорили студенты, которые клялись не воевать нигде и никогда, а у них под носом вооружался Гитлер. Были такие сообщества перед Второй мировой. Ну и что вы о них думаете?

— В основе своей наши посылки схожи. Гитлера выпестовали и вытолкнули на поверхность мировые финансовые интересы, иначе не было бы никакой войны. Война и система — суть две стороны одной медали. Одна без другой не существует.

Он договорил и устало оперся лбом на руки. Остальные смотрели на него молча, недоуменно. Стив провел с ними всего полчаса, но изводившая его маета начала их тяготить.

Вдруг он вскинул голову:

— На обратном пути я сидел в самолете и думал: рядом со мной на борту, по сути, одни мертвецы. Спроси их про Вьетнам, про современные школы, про Латинскую Америку — им на все наплевать. У них другие трудности: какая команда победит в следующей серии игр? как исключить негров из профсоюза? не стоит ли расширить рынок или выйти из дела вовсе? неплохо бы переспать с этой стюардессой. Вот их потолок!

— Вы не открываете ничего нового и сногсшибательного, — терпеливо начал Адам Харрис. — Людей интересуют и будут интересовать в первую очередь они сами. Потому социальные перемены и происходят так медленно и трудно. Но все же — происходят. И в конце концов, когда у войны в Юго-Восточной Азии наберется достаточное количество противников, страна наша из войны выйдет. Таков механизм демократии.

— Демократии! Тому, кто утверждает, что в этой стране есть демократия, надо хорошенько проспаться.

Адам Харрис едва заметно улыбнулся:

— Вы знаете место с лучшим социальным устройством?

— В том-то и дело, что нет. Все надо создавать с нуля! И для начала — прекратить войну. Это будет первый шаг. — Стив требовательно, в упор взглянул на Джимми: — А ты что отсиживаешься? Пора что-то делать, всем пора. В воскресенье днем мы проводим собрание в Лумис-холле. Может, зайдешь, послушаешь, о чем будут толковать?

— А то я не знаю, о чем будут толковать! Газеты-то читаю.

— Выступит Денни Конгрив. Лучший наш, яснейший ум, кристальной четкости мысль. Если б такие люди стояли у власти…

Этот Конгрив представлялся Джимми обыкновенным смутьяном. Но вдруг он не прав? Говорят, Конгрив — последователь Гарольда Клиффорда, бывшего квакера и теолога, который заразил всю страну, от Восточного побережья до Западного, антивоенной горячкой.

Джимми тряхнул головой и заставил себя посмотреть в пылающие праведным гневом глаза брата.

— По воскресеньям я сижу над учебниками. Не забывай, мне приходится трудиться за каждый балл.

— Все это отговорки, — заявил Стив. — Время всегда найдется, было бы желание.

— Мое главное желание — стать врачом. Тогда от меня будет больше пользы. Причем конкретной.

— Куда уж конкретней?! Тысяч пятьдесят в год заработаешь. Или ты целишь на все сто?

— Послушай, раз уж пристал и отвязаться не можешь… Я объясню, почему мне неохота впутываться. Мне неприятны истории про перевернутые машины, про разбитые в банках окна. Знаю, сам ты в таких делах не участвуешь. Но я даже отдаленного касательства не хочу иметь. Если угодно, считай меня трусом. Ну, ату меня! Ату!

— Твоя трусость в том, что ты боишься собственного «я», — произнес Стив.

— Я тоже считаю, что война — неблаговидное, черное дело, — подал голос Адам Харрис. — Но бить стекла и опрокидывать машины, по-моему, не ответ. Насилием ничего не добьешься.

Стив поднял куртку, неуклюже сунул руки — сразу обе — в рукава, неловко подтянул куртку на плечи.

— Мы как раз и выступаем против насилия, неужели не понятно? А вы раздуваете из мухи слона! Машины, стекла! Ерунда все это, мелочи. Настоящее насилие — когда на войне льется кровь, когда враждуют монополии и концерны, когда разорены природные богатства. Мы хотим вернуть миру истинные ценности и покончить с конкуренцией, завистью и злобой.