— Молчите, молчите! Я не могу… не хочу знать! — шепнул король, хватая его за руку. — В вас говорит дьявол!

— Он во всех нас сидит, ваше величество. Борются с ним разно: кто — молитвой, кто — постом, кто — вином. Последнее — самое действенное, я вам это по опыту говорю, — продолжал Аратов, наливая в кубок вина и подавая его своему слушателю, и тот, дрожа от страха под его пристальным взглядом, залпом выпил.

— Несчастный! Так это — правда, что вы… Нет, нет, я не хочу верить этому! Я что-то слышал… мне намекали… но я не хочу верить! Не хочу! — бессвязно пролепетал король, отмахиваясь точно от подступившего к нему страшного призрака.

— И не верьте, ваше величество, никому не верьте!.. И меньше всего мне. Я всегда лгу. Да и вы всегда лжете, ваше величество, не правда ли? — прошептал Аратов, приближая свое искаженное злобой и презрением лицо к взволнованному страхом и подозрительностью лицу Станислава Августа.

— Правда, правда! — прошептал последний прерывающимся голосом. — Но как же мне не лгать, когда меня со всех сторон окружают изменники, предатели, злодеи, Иуды?

— Что такое ложь и мои преступления перед вашими? — продолжал развивать свою мысль Дмитрий Степанович с упорством маньяка. — Детская шалость, ничего больше. Вам должно быть, тяжело вспомнить прошлое и еще неприятнее вдумываться в настоящее, ваше величество? В чем, собственно, можно упрекнут меня? Что я приказал вырыть из могилы труп, чтобы похоронить его в другую? А сколько вы готовите могил! Сколько трупов!

— Молчите, молчите! Я не хочу ничего знать! — воскликнул король, закрывая лицо руками. — И как вам не совестно? Я считал вас своим другом. За что вы меня мучите? За что? Разве вы не видите, как я одинок, как ненавидим всеми! Когда императрица Екатерина сажала меня на престол, — продолжал он со слезами в голосе, — я умолял ее о поддержке, говорил ей: «Мне нужны не одни только ваши солдаты и пушки, ваше величество, мне нужна нравственная поддержка. Обещайте мне, что вы не покинете меня, не отнимете у меня вашего доверия, дозволите мне обращаться к вашему величеству за советами, не как к царице только, а так же как к женщине, чувствительное сердце которой мне лучше всех известно!» Вот что я писал ей, умоляя о свидании. Она ответила отказом! О в каком я был отчаянии! Тут только понял я, что обречен на погибель! Да, да, я погибну! К сожалению, я — не дурак и все вижу и понимаю; все козни своих противников я вижу насквозь и ласкаю их, лгу им, притворяюсь, что верю им, заискиваю в них! Вот эти самые, что валяются под моим столом, упившись моим вином, как проспятся, так разбегутся отсюда по всему городу, ругая меня и клевеща на меня каждому встречному и поперечному! Хотите, я вам скажу, к какой партии каждый из них принадлежит и которым из моих врагов он сочувствует, — тем ли, которые стремятся низвергнуть меня, чтобы самим занять мое место, или тем, которые интригуют с немцами за иностранного принца. Все-все хотят моей гибели! Расходятся только в средствах для этой цели: один предлагает ссылку, другой — смерть, третий — заточение. Ни на кого не могу я положиться, ни на кого! В каждой из моих любовниц я вижу шпионку и предательницу и, обнимая ее, знаю наверное, что она побежит из моих объятий туда, где ждут ее донос на меня. Есть ли человек несчастнее меня, Аратов? Есть ли положение безвыходнее? Все у меня ускользает из рук, все рушится, за что бы я ни пытался ухватиться! Да, да, почва колеблется у меня под ногами; я не могу этого не видеть, не сознавать. Стоит мне только привязаться к человеку, чтобы потерять его. Вот и вы хотите покинуть меня, Аратов! Я это уже давно замечаю. Не стали бы вы рассказывать мне про себя такие ужасы, если бы дорожили моей дружбой и доверием. Что мне за дело до вашего прошлого? — продолжал король со слезами, тоном капризного, избалованного ребенка. — Пока я вашего прошлого не знаю, оно для меня не существует, и я могу считать вас человеком, достойным моей дружбы. Но, когда я узнаю его, между нами воздвигнется преграда; я должен буду запретить вам вход во дворец, донести на вас русскому послу, способствовать вашей гибели! Вот каким неприятностям подвергаете вы меня! Это ужасно! Я не ожидал от вас такой жестокости!

Аратов слушал его молча, и по мере того как хмель испарялась из его головы, на его бледных губах выдавливалась улыбка глубочайшего презрения. Как мог он рассчитывать на поддержку такого человека, который в своем чудовищном себялюбии не перед чем не остановится, не пожертвует даже и минутным удовольствием для спасения жизни того самого, кто доставляет ему эти удовольствия! Надо было окончательно потерять сознание от угрызений совести и от вина, чтобы искать в нем заступничества и поддержки!

Занималась заря. Огням в канделябрах все труднее и труднее было бороться с дневным светом, белесоватой мглой пробивавшимся в окна. Обыкновенно, когда утренняя заря заставала пирующих во дворце, прислуга спешила продлить искусственным образом ночь, запирая внутренние ставни, но в то утро камердинер не решился войти в покой, где его величество плакал горькими слезами на плече москаля, а прочим было все равно — светит ли луна, или солнце: под столом, где они валялись мертвецки пьяные, и днем было так же темно, как и ночью.

Солнце было высоко, когда Аратов проснулся с ноющей болью во всех членах от тщетных усилий освободиться от страшного кошмара, давившего ему грудь.

После выпитого без меры вина и неприятного объяснения с Юльянией, под впечатлением которого он наболтал королю столько лишнего, он заснул тяжелым сном, полным страшных видений. Ему грезилось именно то, что он старательно силился забыть, — похороны мнимой покойницы под деревенским храмом в Малявине, в фамильном склепе. Грезилось ему, что он вторично хоронит Елену, и не труп неизвестной вместо нее, а ее самое закапывает собственноручно в землю. Она мертва, холодна и неподвижна, не дышит; глаза закрыты, это — труп. Но этот труп оказывает ему странное сопротивление: сколько земли ни насыпает он на него, она рассыпается, и невидимая таинственная сила выталкивает труп наружу. Лежит перед ним замученная жертва, бледная и холодная, в белом венчальном наряде, с распущенными волосами и загадочной улыбкой на губах. Долго и отчаянно боролся он с этим трупом и не одолел его: Елена так и осталась непохороненной. Наконец, он открыл глаза и увидал себя не в темном склепе с мертвецом, а в уютной спальне, на широкой кровати, сквозь полог которой пробивались яркие лучи солнца. Под окнами слышалась шумная возня, оживленные голоса, а издалека долетал топот коней, звон шпор и оружия, звонкий смех, возгласы и даже как будто музыка.

— Десятый час, — заявил Езебуш, входя в комнату и отдергивая полог у кровати.

А его господин лежал с открытыми глазами, тщетно пытаясь отделить впечатления сонных видений от действительности, с раздражением спрашивая себя: почему преследует его так упорно образ Елены? Почему вспоминает он ее теперь при каждом удобном случае, когда говорят о женской красоте и неверности? Вчера образ ее встал перед ним, когда на террасе речь зашла о незнакомке, избранной княгиней Изабеллой для каких-то таинственных целей. Видение не переставало преследовать его и во время свидания с Розальской. В то время как она изливала перед ним в страстных выражениях свою тоску и любовь, он мысленно сравнивал ее с Еленой. Потом, за карточным столом, потребность заговорить о ней сделалась так сильна, что он чуть было не выдал своей тайны. Хорошо, что король не дал ему договорить!

Однако пора кончить затеянную любовную канитель с Розальской! Она права, уверяя, что медлить дольше опасно. Надо жениться, сдать ее имения на арендную плату верным людям, оставить старшим управителем Езебуша, забрать капиталы Розальской и уехать. Надоела ему Польша со своим слюнтяем-королем и безмозглыми магнатами! Французы много интереснее. Там тоже готовится политический и общественный переворот, при котором человеку со здравым смыслом и энергией многого можно достигнуть. Лучше там попытать счастья, чем здесь.