Одному только Аратову было тоскливо и скучно среди всеобщего веселья. Все это ему приелось, казалось пошло и глупо, бесцельно. Фальшь улыбок накрашенных губ, белила и румяна на щеках, искусственный блеск подмалеванных глаз невыразимо раздражали его. Противны были ему расфранченные куклы с кокетливыми взглядами и рассчитанными на эффект движениями, но еще гаже и смешнее казались ему мужчины, их подражание французам, кривляние, старание замаскировать мысли, чувства и стремления под заученными фразами и взглядами. Всех их он знал хорошо, и карикатурная комедия, разыгрываемая ими, казалась ему отвратительной.

Вот с превеликой помпой подъехали к воротам парка Чарторыские — знаменитый князь Адам с сыном, супругом очаровательной Изабеллы — в золоченой коляске, окруженные блестящей свитой всадников, предшествуемые скороходами. Все глаза устремляются на короля, который с плохо скрываемым волнением и торжествующей улыбкой спешит навстречу своим заядлейшим врагам, радушно протягивая им руки, приветствуя их напыщенной фразой, которую он с умыслом произносит так внятно и громко, что сотни людей могут слушать ее и с прикрасами разнести по всему городу. Многие приехали сюда единственно для того, чтобы быть свидетелями этой знаменитой встречи. Она происходит у мраморной лестницы большой террасы, с которой его величество сошел в ту самую минуту, когда из соседней аллеи появилось блестящее шествие. Объятиям и поцелуям нет конца. Из присутствующих многие не в силах скрыть ехидную улыбку. Кому же не известно, что «фамилия» отказалась от своих замыслов против Понятовского только на время и что при первом удобном случае король не преминет попытаться утопить Чарторыских, чтобы не погибнуть от них?

Его величество ведет почетных гостей во дворец, где при их появлении раздается музыка. Чтобы сесть за стол, ожидают только одну почетную гостью да князя Радзивилла. И все находили это в порядке вещей, влиятельнее и богаче «пана Коханку» в Речи Посполитой нет магната, и нет также женщины, более уважаемой, чем та, что приехала вскоре после Чарторыских и к которой также с выражением глубочайшего уважения и безграничной преданности вышел навстречу король.

Об этой женщине, хотя она была еще жива, не удалилась в монастырь и жила в своем варшавском дворце, окруженная детьми и верными друзьями, уже успела составиться легенда, венчавшая ее ореолом мученицы, почти святой. Даже злейшие враги ее, а такими были все развратники и развратницы страны, не говорили о ней дурно.

Во все времена и во всех обществах всегда были и будут личности, олицетворяющие собой идеал добра и правды, и такие сверкают яркими звездами среди глубочайшей тьмы заблуждений и порока. И чем растленнее общество, чем гнуснее его вкусы и стремления, тем чище и светлее горят эти светочи христианских добродетелей.

В польском обществе того времени эта женщина была именно таким светочем. Без слов, одним своим примером, говорила она несчастным жертвам сластолюбия короля, барахтавшимся во лжи, разврате и отчаянии: «Делайте, как я, искупите свой грех покорностью и терпением, откажитесь от уязвленного самолюбия и мести за обиду, отвернитесь от зла и сотворите благо, и вы успокоитесь. Счастья я вам не обещаю, но за душевный мир вам ручаюсь».

Сама она была бы даже счастлива, если бы душевный покой, купленный ею ценой мучительной душевной борьбы, не нарушался по временам жестокими требованиями света, которым она подчинялась как справедливому возмездию за минутное заблуждение. Одним из этих требований, самым мучительным для нее, была необходимость принимать у себя в доме раза два в год виновника ее несчастий — короля — и показываться в его дворце на торжественных праздниках. Проводить несколько часов кряду в среде любовниц ветреного Станислава Августа, в тех самых покоях, где он клялся ей самой в вечной любви, было для нее мучительной пыткой. Но она принадлежала к высшей аристократии, имела знатное и влиятельное родство, и лишать своих детей покровительства этого родства не считала себя вправе. Поэтому после постигшего ее, как любящую женщину, горя она безропотно заняла в обществе положение, приличествующее ее рождению и состоянию, не унижаясь и не выставляясь, никого не презирая и ни в ком не заискивая, не вызываясь на услуги, но никому не отказывая в помощи и поддержке и пользуясь своим влиянием на неверного, чтобы его именем делать как можно больше добра. Полюбила она Станислава Августа первой любовью, и эта любовь была последней. С летами ее чувство к нему не изменялось, и, если бы нужно было отдать за него жизнь, она не задумалась бы перед такой жертвой. Недавно еще она была одной из замечательнейших красавиц в стране, и до сих hop была еще прекрасна, но теперь красота ее ни в ком не возбуждала иных чувств, кроме благоговейного восхищения, и, продолжая вращаться между людьми, знавшими ее раньше жизнерадостной счастливицей, она душой отошла от них так далеко, что ни зависть, ни злословие, ни клевета не могли коснуться ее.

Говорили, что король был тайно обвенчан с нею, но справедлива ли была эта молва, до сих пор остается неразгаданной тайной. Очень может быть, что это убеждение возникло в умах из желания чем бы то ни было объяснить необъяснимое духовное обаяние этой замечательной женщины.

Не успел король подать ей руку, чтобы вести ее во дворец, как прибежал паж с известием о прибытии князя Радзивилла. С улыбкой освободив руку из руки его величества, его морганатическая супруга предложила ему поспешить навстречу гостю и, не дождавшись ответа своего смутившегося кавалера, обратилась к стоявшему поблизости Аратову с предложением занять место короля и повести ее к обеденному столу.

С низким поклоном поблагодарив за оказанную ему честь, Дмитрий Степанович поспешил исполнить ее желание и не только сел возле нее за столом, но и провел с нею около часа после обеда, когда все общество рассыпалось по парку, разместилось на террасах или удалилось в уборные, приготовленные для того чтобы гости могли отдохнуть и приготовиться к вечерним удовольствиям. Она не нуждалась ни в отдыхе, ни в новом туалете, так как давно уже не принимала участия в танцах, и приехала так поздно, что устать не успела. По-видимому, общество Ара-това заняло ее, потому что она не выражала желания прекращать разговора с ним. Она расспрашивала его о России, которую знала очень поверхностно, и, точно угадывая душевные настроения своего собеседника, наводила его на воспоминания о раннем его детстве, о родителях и о прабабке, знаменитой ненавистнице поляков и католиков Серафиме Даниловне Аратовой.

Затеянный ею разговор пришелся по душе Дмитрию Степановичу. Вспоминая о России и о русских, он забывал о Польше, и в первый раз, с тех пор как попал в водоворот политических интриг в этой стране, почувствовал себя русским. Слушательницу же его заняли описание старой малявинской усадьбы на рубеже Польши и рассказы о старой помещице, около полустолетия не выезжавшей из своей усадьбы и в полном одиночестве переживавшей впечатления минувшей молодости, шумно и бурно проведенной при дворах Петра Великого и его преемниц.