Доводы Рози показались мне чересчур эмоциональными. Я не силен в психологии, но смог догадаться, что вопрос отцовства исключительно важен для нее.

После десерта Рози отлучилась «попудрить носик». Я смог предаться раздумьям и вдруг поймал себя на мысли, что замечательно провожу время за ужином с женщиной. Серьезное достижение, которым мне не терпелось поделиться с Джином и Клодией.

Я пришел к выводу, что отсутствие проблем в общении с Рози обусловлено тремя факторами.

Привычное заведение. Прежде мне никогда не приходило в голову пригласить женщину — да и вообще кого-нибудь — в «Джимми Ватсон», в бар, который я всегда рассматривал лишь в качестве источника выпивки.

Наш ужин вовсе не был свиданием. Рози я заранее отверг по многим пунктам как потенциальную спутницу жизни, и мы встретились исключительно по делу. Это было скорее совещание.

Я был слегка пьян, а значит, расслаблен. Потому и не обращал внимания на возможные просчеты.

В конце ужина я заказал два бокала самбуки и спросил:

— И кто у нас следующий в очереди на ДНК-тест?

Кроме Имонна Хьюза Рози знала лишь двоих «друзей семьи», сокурсников матери. Маловероятно, чтобы случайный любовник ее матери сохранил с ней связь — при наличии Фила. Однако нельзя было сбрасывать со счетов и эволюционный довод: мужчиной могло двигать желание убедиться в том, что его потомство получает должный уход и заботу. Собственно, от этого отталкивалась и Рози.

Первым кандидатом был доктор Питер Энтикотт, местный житель. Другой — Алан Макфи, скончавшийся от рака простаты. Неплохая новость для Рози — ведь, за неимением предстательной железы, она не могла унаследовать эту болезнь. Как выяснилось, Алан был онкологом, но выявить рак у себя самого не сумел. Обычное дело: людям свойственно не замечать того, что находится рядом и очевидно для окружающих.

К счастью, у доктора Макфи была дочь, с которой Рози некогда общалась. Рози договорилась о встрече с Натали через три дня — чтобы посмотреть ее новорожденного ребенка; хороший повод.

Я вернулся к своему обычному расписанию, но проект «Отец» не шел из головы. Теперь я достаточно подготовился к сбору образцов ДНК — мне не хотелось повторения истории с разбитой чашкой. На фоне этих забот у меня состоялась очередная стычка с деканом, на этот раз по поводу Случая с Камбалой.

Помимо всего прочего, я преподаю генетику студентам-медикам. На семинаре в предыдущем семестре студент, который не назвал своего имени, поднял руку вскоре после того, как я показал свой первый слайд — потрясающе красивую диаграмму эволюции от одноклеточных организмов до многообразия современных форм жизни. Только моим коллегам с физического факультета под силу изобразить нечто столь же впечатляющее. Я не могу понять, почему для многих интереснее счет на футбольном табло или вес какой-нибудь актрисы.

Этот студент, однако, явно принадлежал к другой категории:

— Профессор Тиллман, вы употребили слово «эволюционный».

— Совершенно верно.

— Думаю, вам следовало бы подчеркнуть, что эволюция — это всего лишь теория.

Я не в первый раз слышал вопрос — или утверждение — такого рода. Опыт показывал, что мне не удастся переубедить студента, взгляды которого наверняка основываются на религиозных догмах. Зато я мог сделать так, чтобы его коллеги — молодые врачи не приняли всерьез подобную галиматью.

— Вы правы, — ответил я, — но на вашем месте я бы не стал употреблять слова «всего лишь». Эволюция — это теория, подкрепленная серьезной доказательной базой. Как микробная теория болезней, например. Раз уж вы выбрали профессию врача, вам следует опираться на науку. Если же вы хотите стать целителем и практиковать лечение силой веры, то, наверное, вы ошиблись с курсом.

В аудитории раздались смешки.

— Я говорю не о вере, — возразил мне Целитель. — Речь идет о креационистской науке.

Раздались чьи-то стоны. Несомненно, многие студенты воспитаны в системе, где критика религии не приветствуется — взять хотя бы нашу австралийскую культуру. После одного инцидента, имевшего место ранее, мне уже запретили высказываться по вопросам религии и веры. Но сейчас мы обсуждали науку. Я мог бы продолжить этот спор, но мне хватило мудрости не дать увести себя в сторону. Мои лекции точно рассчитаны по времени, и я всегда укладываюсь в пятьдесят минут.

— Эволюция — это теория, — продолжил я. — Единственная теория происхождения жизни, принятая на вооружение всеми учеными и имеющая непосредственное отношение к медицине. Посему мы тоже будем придерживаться ее в рамках нашего курса.

Мне показалось, что я ловко вышел из положения. Злило только то, что у меня не было времени разбить в пух и прах псевдонаучный креационизм.

Несколько недель спустя, обедая в университетской столовой, я нашел способ донести свою мысль в наглядной и предельно сжатой форме. Мое внимание привлекла камбала на тарелке у одного из коллег. После сбивчивых объяснений мне удалось заполучить скелет рыбины с головой. Я завернул добычу в салфетку и убрал ее в свой рюкзак.

Через четыре дня у меня снова была лекция в той же группе. Отыскав глазами Целителя, я задал ему вводный вопрос: