— Почему он умер?

— Об этом потом, мой мальчик. Ты призван, и ты победишь.

В эту ночь он спал крепко, как новорождённый.

А в середине следующего дня, вместо обеда, пошёл в правление. Дядька сидел в большом зале один, уронив голову на грудь.

— Гиша, — позвал Джулиан.

Не сразу тот откликнулся.

— А, это ты… — сказал горестно. — Как мама?

— О маме я и пришёл поговорить. — Положил перед дядькой письмо. И терпеливо ждал, пока тот прочитает. — Мама не знает, что Любим — в опасности. Надо что-то делать!

— Похоже, его превратили в робота. И тебя тоже превратят. И Магду. Это спрут, до всех дотягивается своими щупальцами. — Дядька смотрит на него беспомощным взглядом.

— Мама считает, мы с братом можем победить Властителя.

— Она сказала тебе о пьесе? — Джулиан кивнул. — Это ничего не значит. Вы оба слишком хрупки. А мама верит в химеры. Отпускать тебя опасно, она не понимает.

— Но ведь я и здесь могу погибнуть. Я знаю, если останусь, не выдержу. Хотел привезти брата, чтобы жениться. Да, я люблю Степь. Но что-то есть такое важное… важнее женитьбы. Ты же понимаешь, да?! Может, это и мамины химеры, но тогда почему я в себе чувствую необыкновенную силу? Почему словно с неба мне даётся знак? — Он рассказал о ликах и голосах.

Дядька долго молчал. И вдруг улыбнулся.

— Похоже, в самом деле знак, сынок. Я тоже порой слышу голоса. Я тоже что-то должен делать! — Он расправил плечи. Смотрит Магиными глазами. — Если бы мог бросить всё это… и уговорил бы маму… я бы тоже… — Он встал, пошёл по залу, вернулся к своему столу. — Слушай, что придумал: с женой и детьми перееду к вам! Выйти за меня замуж она не захотела. Я — брат. А брат не может оставить сестру одну, так ведь?

Джулиан облегчённо вздохнул.

— Спасибо, Гиша. Ещё прошу, защити мою Степь, если кто-то вздумает обидеть её. Мы с ней…

— Обещаю, сынок, — перебил дядька, — глаз не спущу с неё. Сделаю для неё всё, что только возможно, не беспокойся!

Он не мог с разбега остановить свою жизнь — по инерции проскочило сколько-то дней. И вот, наконец, воскресенье.

— Мама, сегодня я уезжаю, а к тебе перебирается Гиша с семьёй.

— Ни в коем случае, мне надо побыть одной! — воскликнула мама. — Обо мне не волнуйся! Я знаю, вы с Любимом победите. Теперь мне есть для чего жить! Буду считать дни до встречи. Попробую вернуть себя прежнюю.

Он пошёл прощаться со Степью.

До села, в котором есть автобусная остановка, четыре километра, а Степь захотела проводить, как ни отговаривал её. Но на их прощальной дороге молчала. Шла рядом неестественно прямая — кукла, перебирающая ногами.

— Скоро вернусь и справим свадьбу! — сказал. И замолчал.

Он врёт. Неизвестно, скоро ли вернётся. И вернётся ли?!

Надо передать разговор с матерью. А он молчит.

Между ними — неискренность и ложь.

Не сказал и о своём раздвоении. Один хочет спасать людей, другой смерти боится и сам хочет спастись.

Что за жизнь в селе? Пшеницу возить, под драндулетом валяться. Ещё что-то такое же простое, обыкновенное поведёт его изо дня в день — до свежего холмика на их кладбище. На глазах старились мужчины в селе, превращались в дедов. Одно и то же каждый вечер: посиделки на завалинках и дым над каждым сначала от послевоенных самокруток, потом от сигарет, завезённых из города. Одни и те же пожелания на свадьбах и плачи-песни на похоронах. Проторена предками колея и для него — вперёд, на срок отпущенных ему лет, известная до каждой секунды. Нет, не хочет он такой жизни! И не только потому, что стало голодно, а в лужах может утонуть ребёнок. Не хватает ему воздуха в их захолустье. Мало ему матери и Степи и нескольких односельчан в правлении, он хочет, чтобы слушали его сотни человек и каждый день случалось что-то новое! Даже Мага не смогла бы спасти его теперь от бесперспективности жизни. Неясное томление, объяснения которому он дать не может, тайны Прошлого, открыть которые, как ему кажется, он сможет лишь в городе, жажда спасти брата и найти Магу гонят его прочь отсюда!

Степанида — часть его, и никогда у них не было тайн друг от друга. Надо бы успокоить её: скоро увидятся. А чувствует: он и от неё сбегает, от своей вины — не должен был жить с ней до свадьбы! Честно ждал её восемнадцатилетия. А в тот час… что случилось? Видно, слепая жажда взрыва, и им-то самим неосознанная, оказалась сильнее! Захотел, и Степь принадлежит ему! Пряный запах трав. Едва заметный пушок над губой.

Детский этот пушок… Зачем так — без свадьбы?!

Надо бы взять её с собой! Но куда: где спать, что есть?

— Чего остановился?! Идём! Опоздаешь!

На остановке чувство вины растворилось в болтовне стоявших в очереди, в пыли, поднятой подъехавшим автобусом.

— Скоро вернусь. Привезу брата, свадьбу сыграем как положено. Жди! — всё-таки сказал.

Неверящие глаза у Степи. Сняла с головы венок, положила в его баул.

Полез в безвоздушное чрево автобуса. Сзади напирали. И вдруг развернулся, двинулся к двери, выставив впереди себя баул, не обращая внимания на злые крики. Выскочил из автобуса потный, помятый. Хотел обнять Степаниду, не смог. Хотел сказать, что любит. Смотрел — запоминал.