Да, это было сумасшествие, призналась она себе, и оно прошло.

Конечно, трудно было удержаться после того утреннего поцелуя. Еще несколько секунд — и она снова оказалась бы в постели с ним. Ровена понятия не имела, что дало ей силы устоять.

Ровена причесывалась перед зеркалом в прохладной спальне. Шелковые пряди падали на спину и выглядели очень чувственно. Она повертелась, любуясь собственным изяществом — бледной кожей бедер, розовыми сосками на маленьких упругих грудях. Она всегда завидовала шикарной фигуре Топаз, но сегодня ей нравилось свое тело. В президентском кресле она будет выглядеть очень элегантно.

В дверь громко постучали.

— Кто там? — спросила Ровена, потянувшись за шелковым халатом. Ее комната не такая роскошная, как у Питера, но Чарльз Гордон с его привычным равнодушием к деньгам все же проследил, чтобы Ровена жила в подобающей обстановке.

— Это Топаз, — услышала она громкий ответ.

Ровена почувствовала, как натянулась паутинка страха — она ведь чуть не крикнула: «Проваливай, Питер!»

— Входи! — крикнула она, завязывая волосы сзади. И почувствовала, что краснеет. Стоит ли признаться Топаз, спросила себя Ровена, но тут же решила — нет. Она успокоит собственную совесть, но испортит настроение подруге.

Ровена глубоко втянула воздух и открыла дверь.

Топаз совершенно спокойно вошла в знакомую комнату. Все утро она мысленно репетировала сцену появления у Ровены Гордон и потому не торопилась, она должна сказать все, что надо, ничего не упустить по горячности.

Ровена, эта холодная лживая английская сучка, смотрела на нее с безукоризненным самообладанием. Топаз оглядела халат, отметив, как дорог расписанный зеленым шелк, и вообще в этой комнате очень дорогие вещи: пуховое одеяло, бутылка хорошего портвейна, кожаное пальто на двери.

Куда уж там деревенщине из Нью-Джерси!

Топаз медленно проплыла мимо Ровены, облив ее глубочайшим презрением.

Ровена почувствовала, как сердце подпрыгнуло к горлу. Такую Топаз она видела раза два. Однажды один из сотрудников «Червелл» назвал Топаз итальяшкой и попытался угробить ее давний материал. Кстати, тогда ей очень понравилась реакция Топаз — ярость и презрение.

— Тебе надо кое-что знать об итало-американцах, — прошипела ему Топаз. — За оскорбление мы всегда мстим.

Через два месяца парня уволили из газеты. Топаз никогда не рассказывала, что случилось, а Ровена не спрашивала. Просто так вышло.

Я есть то, что я есть. И не шутите со мной.

Сейчас на ее лице было именно такое выражение.

— Ты знаешь, — сказала Ровена.

— Да, знаю, — ответила Топаз. — Пожалуйста, не оскорбляй меня своими извинениями.

Ровена не могла на нее смотреть, ее переполнял стыд.

— Я оставила его, — наконец выговорила она.

— Разве? — спросила Топаз. Ей вдруг захотелось плакать Двойное предательство. Ее подруга. Ее любовник. Они смеялись над ней. — Я видела тебя в его объятиях сегодня утром.

Ровена тяжело опустилась на кровать.

— Я могу объяснить, — сказала она.

Топаз покачала головой.

— Все кончено Ровена. — Она посмотрела на нее тяжелым взглядом. — Я принесла тебе первую страницу «Червелл» с завтрашней статьей. Думаю, тебе захочется прочитать заранее.

Дрожащими руками дочь Чарльза Гордона взяла статью, которая разом убивала три года ее жизни. Из-за нее она лишится того, к чему стремилась. Статья клеймит ее как предательницу и обманщицу, и это прочтет весь университет.

Молча дочитав, Ровена повернулась к Топаз со смертельно-бледным лицом.

— Если ты это напечатаешь, я позвоню отцу и скажу, чтобы он поговорил с Джеффри Стивенсом. Твоя статья никогда не увидит свет в «Таймс». — Она подтянулась, напряженная и высокомерная. — Обещаю тебе.

— Я так и думала, — ответила дочь Джино Росси, и лицо ее было убийственно злым. — Но это стоит того: увидеть твой крах и падение. — Она помолчала, подыскивая слова. — Видишь ли, Питер ни при чем. Он чепуха. Ну, хорош в постели, очарователен и только-то, я довольно скоро выяснила, что он такое на самом деле. Для меня важна ты, Ровена. Ты. Я была твоей подругой. Мы доверяли друг другу — Топаз подошла ближе. — Я тоже обещаю кое-что, — сказала она. — Клянусь, это только начало. Как только ты определишь свое занятие — музыкальные записи или еще что, — я буду тут как тут. Везде и всегда. Я отомщу. Клянусь.