— А два этих веницейских патриция, — объяснил постельничий конюшему Ждеру, — только с виду выглядят пышно и великолепно. На самом же деле тайный Совет десяти Венеции ничего не доверил им — лишь доставить грамоту и сказать Штефану-водэ несколько изысканных приветственных слов.

Веницейцы слишком скрытны в своих государственных делах. Они чаще подстрекают воевать других, а сами редко берутся за саблю, ибо у королей и императоров войска, а у веницейцев только торговые корабли. Однако эти два синьора мне по душе, мне нравится их поведение и то, что они идут к нашему Штефану-водэ с любовью; о нем в их стране говорят с большой похвалой. Но отец Джеронимо может быть более полезен, ибо папа Сикст, яро ненавидящий Мехмета, снабдил сего монаха письмом особой важности, в коем обращается ко всему католическому купечеству и дает отцу Джеронимо полномочия вести переговоры с королями и императорами об оказании Молдове военной помощи. Он и прибыл позднее потому, что останавливался в Буде, а прежде чем побывать у короля Матяша, был у ляшского короля Казимира. Я, конечно, рад, что к господарю прибывает столько послов, но был бы более рад, узнав, что войска их государств выступили против турок.

Когда послы вышли из епископских палат и готовились со своими слугами сесть на коней, они увидели выстроившихся ровной стеной рэзешей. По знаку, незаметно поданному Ждером, стена шевельнулась и рэзеши одним махом оказались в седле. Взметнулись прапоры и плавно опустились пред послами, тогда как сами всадники оставались недвижными, будто окаменели.

Веницейские послы изумились:

— Что это за воины?

— Sono gli uomini di Suo onore [72] — ответил постельничий Штефан.

— Княжьи люди? — вновь изумились веницейцы.

— Хотел бы я знать, — добавил один из них, — в какой стране отобрал и нанял князь сих воинов.

— Это молдавские земледельцы, — объяснил постельничий. — Ко двору господаря, который вы увидите, кроме тысячи наемных воинов, стекаются также добровольцы из сельских жителей.

Итальянцы слушали со вниманием (ибо это было их делом) и следили за тем, в каком безупречном порядке передвигались всадники. Рэзеши были одеты в серую одежду, на головах — серые смушковые шапки. Вооружены саблями и копьями. Они не носили железных кольчуг; грудь, плечи и бока прикрывали им панцири, сплетенные из волосяных шнуров. «Это легкая конница, наподобие скифской, о которой говорил еще Геродот, — размышлял доминиканец отец Джеронимо де ла Ровере, племянник папы Сикста. — А скифская конница победила персидского царя Дария».

— Кто командует кавалерией? — спросил его преподобие постельничего Штефана.

— Молодой синьор по имени Ждер, отец Джеронимо.

— Мне кажется, что я уже слышал это имя.

— Возможно.

— Если не ошибаюсь, на пиру у княжича-наследника Александру-водэ в Бакэу бояре с похвалой говорили о нем. Они рассказывали о том, как начались стычки с язычниками в конце октября, три недели тому назад. Говорили, что Ждер, перейдя границу, напал на нечестивцев и захватил двух дворян, давних врагов князя.

— От души желаю, чтобы такая участь постигла всех врагов господаря, — вздохнул постельничий, — ибо князь воюет не ради добычи, а за веру христианскую.

— Стало быть, это и есть тот самый герой? И он один совершил свой подвиг?

— Да, он, с небольшой подмогой. Позволь заверить тебя, преподобный отец, что юноша сей наделен как умом, так и храбростью.

— Насколько я понял, число его воинов было меньшим, нежели число врагов, на коих он напал.

— Верно, так оно и было. Говорил ли что-нибудь об этом Александру-водэ?

— Нет, не говорил. Заметил я, однако, что лицо его несколько помрачнело — эго, конечно, между нами. Угрюмый его взгляд запомнился мне. Стало понятно, что молодой князь Александру жаждет подвигов и побед, мечтает о ратной славе. Мечта достойная, и я с похвалой сказал об этом веницейским синьорам.

Постельничий подтвердил:

— Да, верно, такое желание есть у княжича.

— Только желание?

— Пока только желание, отец Джеронимо. Быть может, когда Александру-водэ достигнет возраста родителя своего, он совершит такие же подвиги, как наш господарь.

— Дошли до меня слухи о некоторых странных делах… — попытался осторожно выспросить постельничего отец Джеронимо.

— Преподобный отец, — торопливо ответил валашский боярин, — дворяне этого края легко распускают язык. Лучше не верить тому, что ты услышал.

— Так я и поступлю, постельничий. Сдается мне, что не очень-то тебе по душе молдавские бояре.

— Одни по душе, другие нет. Ежели судить о них по тому, как они владеют саблей, то все они должны бы нравиться мне, но не нравится мне их надменность, их непостоянство, их неприязнь к чужестранцам и вместе с тем любопытство: они все норовят выпытывать у заезжих гостей, что делается на белом свете.

Доминиканец, не спуская пристального взгляда с постельничего, улыбнулся.

— Стало быть, постельничий, ты осуждаешь желание некоторых людей все узнавать?

Осуждаю у моих соплеменников; однако я нахожу его естественным для отца Джеронимо де ла Ровере.

Монах на минуту развеселился; перестав расспрашивать, он стал внимательно присматриваться ко всему, что происходило вокруг под ярким полуденным солнцем. С самого отъезда из Романа им не встретилось ни одной живой души; слышался только монотонный топот коней в отряде рэзешей. Без конца тянулись пустынные дали.