— Только у меня и делов, что слушать твои сны! Я еду за мальчиком.

— Погоди, боярин, дай принести тебе все, что потребно, достать новые одежды. Не ехать же тебе в таком виде, чтобы все женщины говорили, что у тебя супруга нерадивая. И саблю не забудь, ту самую, что спасала тебя от стольких бед.

— Теперь у меня другая, новая.

— А я думаю, бери лучше старую. Да погоди, подумаем вместе, как быть. Что ты так спешишь, будто ветром тебя уносит? Вот уж тридцать пять лет, как я тебе добрая советница. Не бросай же меня так. Кто тебе про это сказал? Как ты узнал? Может, все это неправда?

— Как неправда? Ты ведь все заранее знала, тебе во сне все привиделось. Раньше надо было говорить. А теперь не время. Если задержусь, турки зарежут его на той стороне.

— Какие турки? На какой стороне?

— Турки в чалмах и с ятаганами, боярыня Илисафта. За Килийской крепостью, на островах и плавнях дунайских.

— Батюшки светы! А далеко это?

— Пять дней пути.

— Так ты же, мой батюшка, побывал уже в той стороне. Оттого и торопишься… Ох, конюший, не взыщи с горемычной женщины за такие слова.

Конюший Маноле сбрасывал с себя в это время старое одеяние и натягивал чистое. Вдруг, полуодетый, выскочил на крыльцо и крикнул слугам, чтоб готовились в путь. Затем вернулся в горницу и тут же снова кинулся на крыльцо и приказал ключнику, чтобы тот уложил в седельные сумки съестные припасы.

— И кто бы мог подумать! — жаловалась конюшиха, обливая слезами заботливо подобранную новую одежду. — Кто бы мог подумать, что ребенок способен на такие дела!

— Ага! А кто же рассказывал ему сказки про добрых молодцев? Вот он и отправился за своей царевной…

— Хоть бы привез ее наконец! Одной заботой меньше.

— Да ты что, матушка моя? Туркинь тут только не хватало! Лишь бы догнать его, пока он не переправился на ту сторону… Я все-таки думаю, что Ботезату задержит его в пути…

— Вот-вот! Вот оно! Иначе и быть не могло, — с горячностью доказывала конюшиха Илисафта. — Татарин виноват. Это он увел его.

Среди ее вздохов и стенаний спокойно вошел Симион.

— Маманя, — проговорил он, — я пришел поцеловать у тебя руку и испросить благословения в дальнюю дорогу.

Конюшиха смахнула пальцем слезы с глаз, чтобы лучше разглядеть вошедшего. Тяжко вздохнув, она поборола свою печаль и постаралась успокоиться. Изменившимся голосом спросила:

— И ты едешь?

— Еду, — ответил Симион. — Папаня должен сей же час отправиться ко двору и незамедлительно добиться доступа к государю. Я немного задержусь и загляну к брату Кристе, чтобы и его подготовить. Затем заеду в монастырь за советом и благословением к отцу Никодиму. Мы с ним еще раз попросим друг у друга прощения, а то неизвестно, увидимся ли мы еще до Судного дня. А уж потом догоню отца в Сучаве и вместе поскачем вниз, к Дунаю.

Конюшиха слушала его, холодея от ужаса, и все же радуясь каждый раз, когда в беседе двух конюших звучали ласковые слова, которыми они давно уже не обменивались.

— Говорил же я тебе, матушка, торопись, — промолвил старый Ждер. — Сама слышала небось, сколько у нас дел.

Конюшиха поцеловала второго конюшего в лоб и благословила его.

— Я сейчас же еду, Симион, — проговорил старик Маноле. Он стоял, выпрямившись во весь рост, при оружии — сабле и кинжале. — А ты переходи Молдову и скачи к казначею. Жду вас в стольном граде.

Второй конюший вышел.

Боярыня Илисафта подошла к своему господину и поцеловала у него руку. Он же, обняв ее за плечи, поцеловал в оба глаза, как сделал это Маленький Ждер, когда коварно притворился спящим.

Конюшиха осталась одна. Она шагнула к иконе божьей матери, где теплилась лампада, и зашептала слова молитвы о ниспослании помощи и удачи отъезжавшим и далекий и опасный путь.

Симион Ждер пустился со своим служителем к Молдове-реке. Обойдя паром, переправился вброд. У крыльца казначейского дома стоял оседланный конь. Стало быть, боярин у себя. Он и в самом деле был дома и, как всегда, не мог определить час выезда, И еще он никак не мог найти нужные ему вещи. Боярыня Кандакия легко находила их на столе казначея и поочередно подавала ему.

— Вот золотая цепь и пряжки из голубой эмали, — говорила она.

— Знаешь, Кандакия, — объяснял ей казначей, — пригожему и статному мужу всегда к лицу золотая цепь; но голубая эмаль особенно идет к красному поясу. А мне сегодня хотелось бы надеть голубой.

— Конечно, можно было бы и голубой, — отвечала Кандакия, — только где он, этот пояс? Вот уж полтора года, как твой брат Дэмиан обещал его прислать, и до сих пор о нем ни слуху ни духу.

— Что же мне делать без голубого пояса?