– Дело в том, что я вырос в детдоме, – начинает Хиль, и лицо его на мгновение мрачнеет. – Что такое послевоенный детдом? Это концлагерь. Там было так много плохого, страшного, невыносимого, что, пройдя через все это и оставшись человеком, хочется только радоваться, только улыбаться, только дарить другим положительные эмоции.

И точно в подтверждение сказанного он исполняет задорную песню «Петербург Достоевского».

– Надо же, он даже о Петербурге Федора Михайловича может петь весело! – удивляется сидящий рядом со мной Саша Смир.

В ноябре 2003 года меня пригласили в Царское Селона сороковой юбилей литературного объединения «Царскосельская лира», первым руководителем которого была Татьяна Григорьевна Гнедич. О вечере я услышала от поэтессы и переводчика Галины Усовой и благополучно забыла, что обещала явиться.

Да и не знала я ничего о Гнедич, кроме того, что та была лучшим переводчиком байроновского «Дон-Жуана. Так получилось, что в тот день, 12 ноября, я участвовала в съемках, теперь уже даже не вспомню какого фильма.

Уставшие, намерзшиеся в холодном парке в платьях и в военной форме сороковых годов, мы – несколько озябших статистов – в конце концов не выдержали и решили спрятаться от пронизывающего ветра и полупьяных помрежек в дрянной кафешке советского образца. Рядом со мной оказался интеллигентного вида оборванец, тихо пивший свой кофе с молоком и до поры до времени не пристававший к посетителям ни с разговорами, ни с просьбой пожертвовать мелочь.

Какое-то время он бросал на нас беглые, изучающие взгляды. Наконец не выдержал и подсел ближе, как мне показалось тогда, заинтересовавшись нашими костюмами.

– Знаете, вы сейчас удивительным образом похожи на Татьяну Гнедич! – выпалил он, вытаращившись на вошедшую в кафе одну из наших актрис в черном, похожем на монашеское облачение пальто и с копной темно-рыжих волос.

– На кого? – не поняла та.

– Сегодня тут недалеко собирались… Я ведь знал их всех – и тех, кто жив, и особенно тех, кто помер. И ее – Таньку Гнедич, огненно-рыжую Таньку Гнедич. Хотя какая она тебе Танька? Впрочем, ведь ее все так называли. За глаза, понятное дело, за глаза… А ее рыжие волосы… Я даже не знаю, какие они у нее были на самом деле, просто увидел ее в первый раз с этим невообразимым факелом на голове – такой она и запомнилась… А какие на самом деле? Седые, наверное… м-да… Я не пошел к ним на вечер… И не пойду. Посижу вот здесь, отогреюсь и потащусь туда, где когда-то гуляли с ней… А какие у нее настоящие волосы? Седые, должно быть…

Татьяна Григорьевна Гнедич – правнучка знаменитого переводчика «Илиады», училась в аспирантуре филологического факультета Ленинградского университета, специализируясь на английской литературе XVII века. Она была отчислена из аспирантуры за то, что скрыла свое дворянское происхождение. В ответ на это Татьяна заявила, что если бы она хотела скрыть свою родословную, то не стала бы носить старинную дворянскую фамилию Гнедич. Тогда ее выгнали с формулировкой: за то, что «кичилась дворянским происхождением».

Будучи хорошим литератором и вообще человеком грамотным, Татьяна Григорьевна сумела доказать властям, что невозможно одновременно «скрывать» и «кичиться», после чего была восстановлена на факультете.

– …какие у нее настоящие волосы? Седые, должно быть… Десять лет – от звонка до звонка… Но, может быть, так и лучше. Для нас всех лучше. Иначе чем бы она заплатила за «Дон-Жуана»? А ведь не платить нельзя…

– А за что ее посадили? – задал вопрос кто-то из наших.

– Вроде бы сама на себя донесла. Говорили, будто бы, постоянно работая с переводами английских классиков, она возмечтала поехать в Великобританию, на родину своих кумиров, а время было военным. Кто знает, что у нее переклинило в голове. С творческими людьми и не такое бывает. В общем… она сочла подобные мечты предательством… Говорят же, что перед Богом грех и помышление о грехе равновесны. А она, Таня, – она ведь жила в своих мечтах, в мечтах и согрешила, а наказание понесла реальное…

«Т.Г. Гнедич арестовали 27 декабря 1944 года: она сама на себя донесла. То, что она рассказывала, мало-правдоподобно (Татьяна Григорьевна, кстати, любила и пофантазировать), однако могло быть следствием своеобразного военного психоза. По ее словам, она, в то время кандидат партии (в Разведуправлении Балтфлота, куда ее мобилизовали, это было необходимым условием), вернула в партийный комитет свою кандидатскую карточку, заявив, что не имеет морального права на партийность после того, что она совершила» (Константин К. Кузминский. «Роман с теткой Танькой, или Памяти памятной доски тетки Таньки Гнедич, моей духовной матери»).

– …Ходили слухи, будто, согласившись признать свою вину перед Родиной, взамен Татьяна попросила дать ей словари и принести книги, с которыми она собиралась работать, а также выделить одиночную камеру… Может, окружающая реальность просто довела до такого состояния или соседи по коммуналке, если, конечно, были такие. Да мало ли что еще. Если человек с воли запросился на нары, значит, что-то такое было… действительное или мнимое… А в результате – неслабая статья «измена Родины».