— Пока в лагере работает только один советский врач, — ответил Балинт. — Он занят ранеными. Но… гм… Помочь беде все же нетрудно. Ведь среди штрафников-военнопленных имеется несколько врачей. Они до сих пор были лишены врачебной практики — как мне известно, их держали на ремонте дорог. Если господа соблаговолят их как следует попросить, они, надо думать, не откажутся взять на себя оказание медицинской помощи.

Выдержав короткую паузу, Балинт счел нужным повторить начало последней фразы:

— Если господа соблаговолят как следует попросить…

При этих словах Речкаи-Роттер, начавший было успокаиваться после разговора с лысым майором, пришел в замешательство:

— Как офицер, вы, господин майор, несомненно, поймете и поддержите меня, — обратился он к Балинту. — Вам хорошо известно, что офицер при любых обстоятельствах должен не просить о чем-либо, а приказывать. Что касается лиц из рабочих батальонов, которые, в сущности, даже и не принадлежат к рядовому составу, а… как бы это сказать… Словом, мы вас просим, господин майор, откомандировать этих… лиц из рабочего батальона… этих врачей… для работы у нас. С тем, разумеется, условием, что, работая здесь, жить и питаться они будут у себя, с остальным рядовым составом.

— В таком случае разрешите, господин майор, мне!.. Я охотно и с готовностью отправлюсь попросить господ врачей оказать нам медицинскую помощь.

Это сказал высокий, стройный белокурый капитан.

— Господин капитан! — грозно взглянул на молодого офицера Речкаи-Роттер.

— Прошу сообщить, господин майор, где я смогу разыскать врачей. Разрешите представиться: капитан Михай Дьенеи.

— Я тоже пойду с тобой, Михай! — заявил приземистый и широкоплечий черноволосый лейтенант.

И в свою очередь представился:

— Кальман Надь, лейтенант запаса. Гражданская профессия — учитель.

Подполковник взглянул на Балинта с яростью.

— Понятно… — хрипло промолвил он, проведя ладонью по лбу.

Балинт заговорил с Дьенеи и Кальманом Надем, как со старыми знакомыми. Вначале оба чувствовали себя несколько смущенными, но вскоре их натянутость совершенно исчезла. Особенно легко и быстро нашел естественный тон капитан Дьенеи. В ответ на заданный Балинтом вопрос он подробно рассказал, каким образом очутились в плену гонведные полки.

— Мы сами рвались в ловушку. При отступлении немцы оставили нас, венгров, в арьергарде — прикрывать собственный отход. Это стало для них традицией. Но мы уже знали, что столь «почетное задание» означает вернут гибель. Я солгу, если стану утверждать, будто ныне уже каждый венгр понял, что несет нашему народу война. Но люди, которых бросают в пекло, уже не верят, что их патриотический долг — умирать за Гитлера. Множество из них вопреки запрету слушали передачи радиостанции имени Кошута [38] . Кроме того, все мы читали листовки, сбрасываемые советскими самолетами. Мы не хотим стать самоубийцами. Короче говоря, венгерский солдат воевать уже не хочет…

Дьенеи сам был поражен, с какой четкостью удалось ему сформулировать свои мысли и как решительно определил он свою позицию. Недовольство и возмущение зрели в нем уже давно, за последние же недели он с большим трудом сдерживал готовый прорваться гнев. Дьенеи ненавидел гитлеровцев. И эта ненависть с неожиданной силой прозвучала во всем: в его неторопливых словах, в исключительно толковом объяснении и в той позиции, которую он сейчас занял.

Потом заговорил Кальман Надь.

— Верно, большинство думает именно так. Но уже встречаются сейчас и венгры, отдающие себе отчет, что борьбу продолжать надо, только не за Гитлера, а против него. Да, имеются и такие. Немало гонведов перешло к партизанам, а еще больше хотели бы к ним перейти, да не знают, как это сделать.

Посреди широченного поля, сбившись в отдельные группки, грелись на солнце гонведы. Кто-то нашел в лагере своего родственника и теперь радовался этой встрече. Другой настойчиво пытался разыскать солдат своей бывшей роты или батальона. Позавчера дождь и голод повергали людей в отчаянье, вчерашний день возвратил их к жизни, а сегодня их уже мучило безделье.

— Ждать… Ждать… Ждать сложа руки…

— Чего мы ждем?..

— До каких пор?..

Когда майор Балинт в сопровождении двух венгерских офицеров подошел к гонведам, большинство вскочило, но кое-кто лишь приподнялся.

— Ну, орлы, что милей всего на свете? — шутливо еще издали приветствовал их Балинт.

— Жить милей всего на свете, господин майор! — ответил за всех один гонвед. — Жить…

Многим пленным не понравилось, что советский майор по-дружески беседует с венгерскими офицерами. Зрелище это произвело на них удручающее впечатление, а некоторых даже напугало. Какой-то солдат из служивших раньше в роте Дьенеи поздоровался с ним и пожелал ему доброго утра.

Дьенеи протянул солдату руку: