Закончив доклад, Балинт стал запросто беседовать с гонведами. В первую очередь ему хотелось ознакомиться с военнопленными лично, узнать, насколько за последнее время изменился их облик. Балинт был заранее уверен, что, едва он задаст вопрос: «Как дела в Венгрии?» — большинство сразу же начнет ему показывать семейные фотографии и, вздыхая, вспоминать свой маленький домик…

Семейные карточки действительно кое-кто немедленно извлек на свет. Молодую женщину с двумя детьми. Мальчика с овчаркой. Старуху в платке, который так затенял все лицо, что разглядеть было можно только подбородок… Но ожидаемых тяжелых вздохов почти не последовало. Наоборот, большинство мадьяр разражалось руганью. Но ругались-то они теперь совсем на другой манер: кляли за свои беды не господа бога, а секретарей сельских управ, приказчиков, жандармов…

— Попадись он мне только в руки, этот господин управский секретарь, хоть раз!

— Дай срок!..

— Вот погоди, достанется им!..

Лысому майору вспомнились вдруг почему-то Давыдовка и отзыв генерала о Дюле Пасторе: «Гонвед этот наш друг, только сам еще не сознает этого». Применив эту мысль в новой обстановке, майор подумал:

«По-видимому, эти парни — по призванию борцы за свободу, только сами пока того не ведают…»

Однако вряд ли можно было назвать умозаключение Балинта абсолютно точным.

Часть попавших в плен гонведов и в самом деле уже понимала, что война, в которую их втянули, несправедливая и вместе с тем не последняя. Они чутьем догадывались, что только теперь начинается нечто доселе небывалое: должны произойти какие-то события…

Но подавляющее большинство людей, сжимавших кулаки при воспоминании о родине, задумывалось не о великих бедствиях, постигших весь народ и всю страну, не об исторических задачах, вставших сейчас перед венгерским народом, а в первую голову о своих личных горестях и злосчастьях — в лучшем случае о бедах соседа или, может быть, о вопиющей нищете родного села.

Но пленных было много. Пять тысяч человек, если объединить их одной волей, — большая сила. Из сотен венгерских деревень, из десятков городов пригнала сюда буря войны эти пять тысяч, и, когда их многоголосая жалоба выльется в общий вопль, это и будет вопль народа. А если воедино сливаются пять тысяч человеческих стремлений, из которых каждое выражает жалобу и чаяния хотя бы одной семьи, одного маленького дома, — в такой момент многотысячный голос пленных мадьяр звучит уже не жалобой, не стоном, а куда весомее и значительнее.

Подбадривая и разжигая друг друга, гонведы постепенно приходили в неистовую ярость:

— Всех немцев, до единого!

— Всех господ!

Руки сами сжимались в кулаки.

— Всех господ!.. Все офицерье!.. Господ!

…Господ!.. — эхом отзывались окружающие котловину горы.

— Не следует чересчур торопиться! — произнес Балинт. — Неужели среди офицеров нет честных венгров?

— Нет! Нет! Все заслуживают виселицы!

Балинта радовал общий порыв этих людей, единодушный взрыв их ненависти, подогревавшейся веками горя и страданий. Их огонь палил и его самого. Но он вместе с тем помнил, что его долг — направить законный гнев по верному руслу. Конечно, руководствоваться непогрешимо точными тезисами, если грудь пылает от священного гнева, а руки, помимо твоей воли, сами сжимаются в кулаки, не так-то просто. Трудно оставаться хладнокровным, когда тысячи бьют боевую тревогу, трудно призывать в такую минуту к хладнокровию других, хоть ты и убежден, что в бою хладнокровие и трезвость так же необходимы, как великая ненависть и великая любовь.

Балинт закрыл на минуту глаза. Пламенный гнев гонведов вздымался волной — и волна эта подхватывала и катила его на своем гребне.

«Странно! — думал Балинт. — Казалось, мне будет нелегко убедить их, что они жертвы своих господ, а получилось совсем иначе. И теперь я вынужден им проповедовать, что, мол, тише едешь — дальше будешь и что их ненависть, конечно, я понимаю, но что одной только ругани до хрипоты мало».

А как хорошо было нестись на этой горячей волне!.. Однако ведь его послали сюда не для того, чтобы он плыл без руля и без ветрил. Балинт прошел отличную школу жизни. Он знал, куда надлежит вести этих людей, которых до сих пор всегда сбивали с истинного пути.

— Минуточку! — звонким голосом крикнул он. — Неужели здесь, среди пленных офицеров, и впрямь не найдется ни одного честного венгра?

— Нету! Нету!

— Есть!..

Это выкрикнул стоявший неподалеку от майора Ене Фалуш. Обычно тихий голос его прозвучал сейчас остро и резко, пробив многоголосый рев.

Тысячи лиц, пронзая его взглядом, гневно повернулись в его сторону.

Воцарилась напряженная тишина. Потом раздались возмущенные голоса:

— Я его знаю! Жандармский молодчик!..

— Переодевшийся офицер!..

— Немецкий наймит!..

Балинт поднял руку. Авторитет советского военного мундира был велик, жест майора сразу воцарил тишину. Только глаза выдавали пламеневшую ненависть толпы.

И вся эта ненависть сосредоточилась в этот миг на одном человеке, на маленьком узколицем Фалуше.

— Подойдите поближе, товарищ Фалуш!

Фалуш заговорил. Речь его текла легко, логично, полная сознания собственной правоты. Тем не менее слова его не оказывали воздействия.