— И вот что самое интересное, — размышлял вслух Кишбер. — Все эти четверо такие же венгры, как и мы… То есть… Они такие и в то же время совсем другие… Офицеры, да не офицеры: ни в чем не схожи с теми, что гнали нас сюда, на фронт.

Однажды Мартон Ковач выменял себе за две горсти табаку немецкую брошюрку. Она была небольшая и тонкая. Владелец ее, артиллерийский унтер Мюллер, прежде чем совершить обмен, решил проявить любезность. Он сделал Мартону следующее великодушное предложение: если тот согласится прибавить к двум обещанным горстям табаку четыре сигареты или кремень для зажигалки, он сможет получить не только эту худосочную книжицу, а настоящий пухлый том об индейцах, с поджогами, убийствами, сниманьем скальпов, причем в таком изобилии, что и желать больше нечего.

— Вот книга так уж книга! Не оторвешься! — рассыпался в восторженных похвалах немецкий унтер.

Он был весьма изумлен, когда Мартон не воспользовался его великодушием и довольно туманно заявил, что бедняку вполне подходит и первая, «тоненькая книжица». Называлась она «Коммунистический Манифест». И хотя она была невелика, сочинили ее двое: Карл Маркс и Фридрих Энгельс.

По окончании ужина венгерские военнопленные обычно собирались возле огромного мусорного ящика, приделанного к задней стене барака. Они любили проводить здесь время перед сном. Вечерние беседы чаще всего сводились к спорам о том, чего бы лучше сейчас поесть или выпить. А еще гадали и прикидывали, когда появится наконец возможность вернуться на родину.

Дюла Пастор стоял, прислонившись к стене барака, и молча следил за плывущими в небе облаками.

— Бросьте разговоры о голубцах, ребята! — сказал Ковач, присаживаясь на плоскую крышку ящика. — И гуляш тоже можно на сегодня отставить. Верьте слову, оба эти блюда уж вот как хороши, да только ежели они в наличии. А так… Давайте я вам лучше почитаю кое-что интересное… Начинаю.

В каких-нибудь двух шагах от него шел жаркий спор о том, что вкуснее: бобовая похлебка, сваренная из телячьей или свиной ножки, или она же, но приправленная копченой колбасой. А немного поодаль Риток поучал Кишбера, как надо пить вино. Если, мол, ты станешь запивать каждый стакан глотком чистой воды, вино можно тянуть хоть с вечера до утра и никогда притом не захмелеешь.

Восседая на ящике, как на троне, Мартон принялся за чтение. Он произносил две-три фразы немецкого текста, переводил их на венгерский, а потом пояснял своими словами. Эти пояснения были намного пространнее прочитанного.

В первый раз затея Ковача особого успеха не имела. Многие пленные начали недовольно ворчать, но, убедившись, что он не обращает на них никакого внимания и продолжает свое, решили попросту отойти подальше, к лагерной прачечной — тоже довольно подходящий уголок для вечернего кейфа. Согнать же Мартона с места никто не рискнул — рядом с долговязым штрафником, широко расставив ноги и скрестив на груди руки, стоял Дюла Пастор и внимательно прислушивался к тому, что он читал.

Хотя Пастор и защищал Мартона самим своим присутствием, но даже он нашел чтение совершенно излишним.

— Что нам за дело, Марци, как господа сдирали шкуру с бедного люда вчера или тысячу лет назад? — сказал он. — Меня, например, куда больше интересует, что нужно будет предпринять, когда мы вернемся домой, чтобы никто не мог сдирать шкуру с нас, — вот главное!

— Видишь ли, Дюла, в жизни бывает и так: толкуют о шурине, а хотят, чтобы на ус намотал кум, — проговорил Ковач. — Так оно и здесь. Маркс пишет о вчерашнем дне для того, чтобы мы сумели понять свой нынешний да приготовились получше к тому, что должно совершиться завтра и послезавтра.

Шебештьен, который, прислонясь к бревенчатой стене барака, все время слушал Мартона молча, теперь что-то пробормотал и кивнул в знак согласия.

— Да… — смущенно промолвил Пастор.

Но после новой попытки вникнуть в смысл объяснений Мартона он лишь досадливо подумал: «Рабовладельцы… цеховые мастера… Какое мне до них дело?..» И прикрыл рот ладонью, чтобы никто не заметил его зевка. До Пастора никак не доходило, что может быть общего между ним и этими самыми цеховыми мастерами.

На следующий день под вечер, узнав, что Ковач намерен продолжать свое чтение вслух, он попробовал было улизнуть, но Шебештьен его остановил:

— Останься, Дюла, — сказал он. — Иначе кто-нибудь еще, чего доброго, пристанет к Марци.

Волей-неволей Пастор выслушал еще одну лекцию. На сей раз кое-какие места в ней заинтересовали его. Было такое впечатление, что Ковач, вернее, Маркс, обращался непосредственно к нему и говорил именно о нем…

— Вот это, пожалуй, да! — к концу беседы признался Пастор.

— Обо всем этом надо поразмыслить, Дюла!

— И не только о том, что здесь написано, — вмешался Шебештьен. — Не лишнее задуматься и о самой судьбе книги. Гитлеровцы горланят о своем походе против марксистов. Тот самый немец, который вел торг с Мартоном, тоже при каждом удобном случае поносит марксистов, хотя о том, что такое марксисты, не имеет ни малейшего представления. Книга оказалась у него в руках случайно, заботило его лишь одно: как бы ее повыгоднее сбыть с рук. Уверен, что он ни на минуту не задавался вопросом, каким образом попала она на фронт. Фашисты разглагольствуют о героях. Для них это те, кто убивает, грабит, поджигает. Бьюсь об заклад, что немецкий унтер, у которого Ковач выменял книгу, даже не подозревает, каким истинным героем был человек в насильно напяленной на него военной форме, который взял с собой на фронт «Манифест» и, пренебрегая опасностью, пронес книгу под своим мундиром. Стоило этому обнаружиться, и его могли забить до смерти, даже повесить. Вот ты и подумай, Дюла, до чего огромна сила, заключенная в такой книжице, если немецкий солдат решился рискнуть из-за нее жизнью…