— Да как тебе сказать… Может, ты возьмешься доказать, будто русские сами пригласили нас в свою страну, приходите, мол, к нам, жгите, убивайте…

— Э, нет, приятель! Я шел сюда не по своей воле. Меня послали… Но я не вешал, не поджигал, не грабил! А вот подполковник Немеди, испепеливший не одну деревню, тот, будь спокоен, уже наверняка сидит сейчас дома, в Венгрии, и живет припеваючи, как большой барин. Еще, поди, и героем прослыл. Майор Магда, который без счету вешал женщин и детей, давно небось щеголяет на пештских улицах со своим полученным от немцев Железным крестом… А я, бог весть за что подвергавший свою жизнь опасности на фронте, должен рубить лес?.. Нет, ты об этом подумай, старина! Хоть немножко поразмысли!

— Постараюсь… Однако неплохо было бы и тебе в свою очередь чуток пошевелить мозгами. Попытайся же наконец понять, что происходит вокруг, что ты слышишь, что видишь…

— А что я вижу? Лагерную ограду из колючей проволоки! Слышу: капитализм, фашизм, Дожа, Кошут, классовая борьба… Только об этом все вы и ораторствуете. Уж коли все вы такие мудрые, лучше объясните мне, почему подполковник Немеди живет припеваючи, а я собака собакой? Ответьте, что надо делать, чтобы жить, как человек, а не как пес?.. Вот дашь мне на все это ответ, тогда я тебе поверю.

Ковач вскочил.

— Ну и ну! — воскликнул он.

В голове мелькнула мысль, что и у Кишбера есть чему поучиться.

— Мы еще поговорим об этом, Фери. Вот русские…

— Именно о них-то мне и хочется сказать, — перебил его Кишбер. — О их несправедливости. Не мешало бы тебе узнать их поближе. Приглядись хорошенько к этим румынам. Чем они лучше нас? Правда, ничем? А вот Однорукий к ним благоволит, а нас зажимает. Не веришь? Сейчас докажу. Ты, я думаю, заметил, что, когда мы отправляемся на работу и доходим до опушки, где дорога разветвляется, румын обычно ведут на левую просеку, а нас заворачивают вправо. Заметил, да? Ну вот… А почему это делается, тебе вряд ли известно. Так я сейчас объясню. В тех местах, куда идут румыны, гораздо больше и малины, и брусники, и шиповника, чем на отведенном для нас участке. Говорят, и грибов там полным-полно. Попробуй мы собирать грибы да ягоды у себя — за весь рабочий день не набьешь больше одного кармана. Правого или левого — все равно! А у румын совсем иное дело. Они приносят в лагерь полные доверху шапки! Вот каковы эти русские…

— Тебе, что же, мало достается грибов и ягод?

— Я-то, приятель, себя не обижу! Не то что твой Пастор, который, знай, белками любуется. Да и разговор этот я завел не ради грибов и ягод. Нет, брат, я ратую за справедливость! Мне отлично известно, за что комендант нас притесняет. Он, видишь ли, руку свою потерял на Дону, в боях с венграми. И рано или поздно все равно изведет нас всех до последнего.

— Ну, знаешь, Кишбер!.. Теперь-то уж я тебя и впрямь не понимаю!

— Ясно, не понимаешь! Головой думать надо.

Однажды в лесу на порубке румыны и венгры подрались.

С той и с другой стороны оказалось немало пострадавших, впрочем, довольно легко. Серьезную рану получил один лишь Мартон Ковач. В тот самый момент, когда он пытался разнять дерущихся, кто-то саданул его дрючком по голове, причем с такой силой, что он как сноп рухнул на землю.

На другой день начальник лагеря, однорукий советский майор, учинил розыск виновного. Одиннадцать очевидцев-румын единодушно показали, что Ковача саданул по темени русый веснушчатый гонвед, а двенадцать венгров утверждали, что видели собственными глазами, как его съездил по голове черноволосый румын.

— Н-да!..

Майор Филиппов посадил тех и других «свидетелей» на три часа под арест. И так как виновника найти не удалось, попытался поточнее установить хотя бы, что именно произошло в лесу. В известной мере это ему удалось, несмотря на наличие двух версий: по словам румын, драку затеяли мадьяры, венгры же считали зачинщиками румын.

Драка завязалась на развилке лесной дороги. Венгры, случайно шедшие в этот день впереди колонны, свернули не вправо, как им обычно полагалось, а влево, к постоянному месту работы румын. Таким образом, первое нарушение совершили они. Зато следующий шаг последовал со стороны румын…

Колонну военнопленных в количестве более семисот человек сопровождали два красноармейца. Как только завязалась драка, один из конвойных трижды выстрелил в воздух. Через несколько минут на место происшествия прибыл дежурный взвод. С его появлением сражение мгновенно закончилось.

Командир взвода старший сержант Коваленко распорядился немедленно повернуть колонну обратно в лагерь. По его же приказу красноармейцы быстро соорудили для Мартона Ковача носилки. Их должны были нести четыре гонведа, но румыны тоже захотели принять участие в переноске раненого. По этому поводу чуть снова не разгорелся жаркий бой. Тогда по знаку Коваленко носилки подхватили четверо красноармейцев.

Прибыв в лагерь, румыны и венгры тут же, не дожидаясь приказа, разошлись кто куда. Они полагали, что теперь им до вечера можно греться на солнцепеке в лагерном дворе. А кое-кто среди тех и других начинал подумывать, что бы такое предпринять с целью «задать перцу противнику».

На просторном дворе, расположенном между двумя рядами длинных и высоких бревенчатых бараков, не было ни деревца, ни кустика, лишь возле самых завалинок пролегала узкая полоска тени. Желтый, раскаленный солнцем песок ослепительно сверкал. Тем не менее пленные чувствовали себя здесь преотлично. Соседство мусорной свалки и отхожего места не мешало им до хрипоты, а порой и чуть ли не до драки спорить: какое сало вкуснее, копченое или густо наперченное, и можно ли слопать в один присест целый килограмм этакого сала, заев его двумя буханками ржаного хлеба. Когда Кишбер высказал убеждение, что жареная курица лучше паприкаша из цыплят, Риток обозвал его последними словами, а обойщик Лайтош из Печа влепил пощечину галантерейщику Бонте из Шаторальяуйхеля только за то, что тот посмел утверждать, будто фрёч [20] из красного вина больше утоляет жажду, чем фрёч из вина белого.