— Ну, пока я жив, даже если суждено потом околеть…

Дюла, когда бывал сильно раздражен, непременно начинал речь этой фразой.

— Да тебе-то чего подыхать… Уж лучше бы он подох.

— Так пусть я сдохну, но…

— Знаешь, Дюла, сейчас с тобой нелегко столковаться. Ступай поспи минуток двести, потом поговорим.

Фельдфебель Шульц сидел на груде кирпичей. Долго глядел на небо, затянутое непроглядными серыми тучами. Он их не замечал, вынашивая какие-то свои хитроумные планы, и, должно быть, ожесточенно спорил сам с собой. Потом вскочил и забегал взад-вперед.

Из развалин за ним наблюдал Шебештьен.

Шульц почему-то заливисто смеялся.

— Не мешает быть начеку, — услыхав фельдфебельский хохот, проворчал Шебештьен.

Фельдфебель вошел в дом. Он вскарабкался по приставной лестнице на второй этаж, в каморку, которую занимал один, и лег. Постелью ему служила не вонючая солома, а душистая хвоя, аккуратно прикрытая плащ-палаткой.

Шульцу не спалось, время от времени он разражался хохотом. Задуманный план ему нравился.

Но осуществить этот превосходный план фельдфебелю не удалось. Дизентерия свалила и его. Два дня он промучился. Однако, будучи человеком крепким, не роптал и не жаловался — лишь изредка вздыхал, то ли сокрушаясь, что так рано должна оборваться жизнь, то ли с грустью и раскаянием вспоминая, что прожил ее именно так, как его учили в унтер-офицерской школе. А может, его грызла досада, что взлелеянный им план остался всего лишь планом.

Рано поутру на третьи сутки Шульц вызвал к себе Пастора.

— Ближе, ближе, Дюла, у меня нет сил кричать. Только не подходи слишком близко, а то подцепишь эту мерзость.

— Ну что вы, господин фельдфебель! Не так уж это опасно.

— Для кого и не опасно, а вот меня, видно, докопает. Но я позвал тебя не затем, чтобы плакаться. Командование… гм… господа офицеры про нас забыли. Если даже я протяну ноги, нового командира вам все равно не пришлют. Поэтому, как меня зароешь, сейчас же принимай роту.

— Ну что вы, что вы, господин фельдфебель! Через пару дней встанете. Небось, еще так приметесь нас муштровать, что небу жарко станет.

Фельдфебель неожиданно завыл и прикрыл глаза. Он дышал тяжело, лицо пожелтело, под глазами образовались черные провалы, губы посинели.

Немного погодя он снова приподнял веки и долго с печалью и укоризной смотрел на Дюлу.

— Что ты мне крутишь голову, Дюла Пастор? Тем более сейчас, когда я решил тебе довериться. Я хочу, чтобы после моей смерти командование ротой принял именно ты. Ты парень твердый, а выполнить мой последний приказ сумеет только твердый и смелый человек. Слушай меня внимательно, Пастор!

— Слушаю, господин фельдфебель. Но если вы опять заговорите о смерти, я уйду.

— Не уйдешь… Так вот, запомни!.. Сразу, как меня схороните, покидайте это проклятое логово. Идите в деревню, где расположен штаб ближайшего полка. Но только в госпиталь не являйтесь… Рассейтесь по жилым домам, несите в них дизентерию и тиф. Понял? Когда будут заражены и деревня и штаб, веди роту туда, где дислоцирован штаб ближайшей дивизии. Распространяйте заразу и там… Потом двигайтесь дальше…

— Да у вас жар, господин фельдфебель!

— Сам знаю, что жар, окачурюсь наверняка. Но если валяюсь в жару я, если околевать приходится мне, пускай всех кидает в жар, пусть все подыхают! Заразите всех! Понял? — прохрипел фельдфебель Шульц. — Всю страну, весь мир!.. Пусть все сгниют!..

На другой день на рассвете фельдфебеля схоронили.

А еще через два дня, в ночь с двенадцатого на тринадцатое января, Красная Армия открыла ураганный огонь по венгерским позициям.

Земля содрогалась от канонады. 2-я венгерская армия была разгромлена за несколько часов. Кто мог, бежал. Но спастись удалось лишь немногим.

Пастору, который остался после смерти Шульца старшим в роте, нужно было принять какое-то решение. Один гонвед советовал ему не покидать насиженного места — уж лучше, мол, погибнуть здесь, чем обрекать себя на новые мытарства. Другой считал, что надо кликнуть клич — спасайся, кто может! Здоровые, может, и спасутся, а больных следует предоставить их судьбе.

И то, и другое было для Пастора одинаково неприемлемо.

Неподалеку от школы стоял подбитый грузовик. Мотор сгорел, но кузов оказался почти неповрежденным, даже шины не спущены… Если бы впрячь в него волов или лошадей, могла бы выйти отличная санитарная повозка. Пастор тщательно осмотрел машину. Подумал, что недурно бы раздобыть лошадей. Но не в его привычках было врать и себе и другим. В разгромленной, обращенной в бегство армии легче разжиться пушкой крупного калибра, чем лошадью или хотя бы велосипедом. Тем не менее Пастор дал приказ грузить больных в кузов машины, и гонведы перенесли туда тринадцать человек.