— Пустое. Безответственная болтовня!

— Как тебе будет угодно, господин генерал-лейтенант, но разреши все-таки продолжить. Военнопленные осуждают систему имущественных отношений в нашей стране, и в первую очередь несправедливый, по их мнению, характер землевладения. Они требуют упразднения помещичьей собственности, требуют раздела земли.

— Вздор! На то и существуют в Венгрии попы, суд, полиция, жандармы, чтобы каждого, кто лишь осмелится об этом помыслить… Есть там и каторга, а потребуется — найдутся и виселицы. Венгрией правит его высочество господин регент.

— Править-то он правит, это верно. Только осмелюсь обратить твое внимание на тот факт, что передовая свежего номера так называемой стенной газеты озаглавлена: «Хорти — к ответу!»

При этих словах лицо генерал-лейтенанта налилось кровью, казалось, его сейчас хватит апоплексический удар. Он несколько секунд ловил ртом воздух, прежде чем смог вымолвить нечто членораздельное.

— Ты… ты… ты видел это собственными глазами, Андраш? — произнес он наконец.

— Статьи не читал, но заголовок видел. Я каждое утро прогуливаюсь мимо солдатского барака.

— И… и… И ты не сорвал со стены эту пакость?

— Нет, дорогой граф. Не имел возможности. Вокруг упомянутой стенной газеты вечно толпится целый взвод гонведов. Читают.

— Приказываю немедля сорвать этот грязный листок. Понимаешь, приказываю! Немедля!

Енеи вскочил с места, вытянулся в струнку и застыл перед генерал-лейтенантом.

— Слушаюсь, господин генерал-лейтенант! Но… Прежде чем попытаться выполнить приказ, разреши обратить твое внимание на то, что гонведы непременно станут защищать свою газету.

— Прикажи гонведам уничтожить этот… мерзкий листок.

— Приказать-то я прикажу, господин генерал, но… что, если они вдруг откажутся повиноваться? И тем самым… генеральский авторитет… Но если ты все-таки считаешь необходимым рискнуть…

Раган уже несколько секунд стоял возле генералов и счел момент самым подходящим, чтобы доложить об обеде: он будет состоять сегодня из щей, тушеной баранины с гарниром из риса, яблока и двухсот граммов красного вина. Рагану нравилось, что русские отмеряют вино на граммы.

— Кажется, я придумал выход из положения, граф, Знаете ли вы, Раган, что такое стенная газета?

— Имею честь доложить, господин генерал-майор, знаю. Это оберточная бумага, на которой гонведы кропают статейки, а потом вывешивают ее на стене.

— Словом, знаете? Отлично. Отправляйтесь немедленно туда, сорвите эту газету и принесите нам. Поняли? Повторите приказ! Если вам начнут препятствовать, заявите, что выполняете распоряжение, которое дал я. Нет, не я, а сам господин генерал-лейтенант.

Раган, как всегда преисполненный рвения показать свою солдатскую выправку, повторил приказ и, расправив грудь, щелкнул каблуками. Затем молодцевато зашагал по направлению к бараку.

Генералы смотрели ему вслед, пока денщик не скрылся за углом. Прошло несколько минут, и Раган вернулся. Однако стенной газеты в руках у него не было.

— Честь имею доложить, господин генерал-майор, приказ не выполнил. Гонведы напали на меня и… Их было человек пятьдесят. Может, даже больше…

— Вы им сказали, что это распоряжение его превосходительства?

— Так точно.

— Ну и что?

— Не смею повторить, ваше превосходительство. До того обнаглели, что осмелились поносить даже его высочество самого господина регента.

Кавалер ордена Витязей подполковник Элемер Чонтош ежедневно представлялся обоим генералам, хоть и не всегда точно в определенный час. Чаще всего под сень генеральского дуба он попадал около одиннадцати утра. До одиннадцати его можно было видеть в офицерском бараке беседующим с его обитателями.

Генерал-майор Енеи мысленно называл его то пронырой, то хитрой лисой, то попросту болваном, всюду сующим нос; относился к нему с искренним презрением, но, как и генерал-лейтенант Шторм, не мог без него обойтись. Подполковник Чонтош даже в лагере в полной мере сохранил свойственные ему живость и энергию. Нередко совершал глупости, но не сидел сложа руки и вечно был чем-то занят.

Элемеру Чонтошу, казалось, было самой судьбой предназначено стать начальником уездной администрации, пойти по стопам своего папеньки, который отлично умел расправляться с крестьянами, притом так, что его необычайно эффективные, остроумные меры долго потешали всю округу. Молодчиной оказался и сын его Элемер, слывший среди местных господ большим шельмой. Впрочем, это говорилось ему не в укор, а с явным оттенком похвалы.