В последующие дни к генерал-лейтенанту Шторму еще дважды приезжали посетители, которые с помощью тех же доводов, что и темноволосый: «Родина… народ… независимость… свобода», — старались воздействовать на него, дабы он изменил свою позицию.

Но граф Альфред Шторм остался непреклонен, тверд как гранит.

— Я сделаю, что прикажет его высочество господин правитель Венгрии. Без его приказа и пальцем не шевельну.

Подполковник Чонтош каждый день рапортовал обоим генералам о положении в лагере.

— Этот проклятый Национальный комитет все еще продолжает занимать воображение гонведов. Да и не только их, а как видно, и господ московских венгров. Нынче ночью из какого-то лагеря прибыли пять делегатов на так называемый съезд военнопленных. Среди них находится лесник из Берегова Пастор или как там его зовут… В общем, тот самый пресловутый лесник, что заставил работать военнопленных в Давыдовке.

— И все лица рядового состава? — спросил Енеи.

— Один из них капрал и один бывший солдат рабочего батальона.

— Важно, чтобы в эту аферу не впутывались господа офицеры. Передайте, подполковник, что я запрещаю им читать всю эту тлетворную литературу и общаться вне исполнения служебных обязанностей с лицами рядового состава.

— Слушаюсь, господин генерал-лейтенант. Рад доложить вашему превосходительству, что моя разъяснительная работа среди господ офицеров принесла вполне утешительные результаты. В нашем лагере лишь трое дерзнули присоединиться к так называемому антифашистскому движению, причем двое из них — офицеры запаса. Третий, капитан Гардони, к великому сожалению, кадровый. Я хотел просить ваше превосходительство вызвать к себе капитана Гардони для рапорта. Быть может, несколько сказанных вашим превосходительством слов благотворно подействуют на заблудшего и образумят его.

— Гм… да… то есть… гм… Впрочем, полагаю, правильнее было бы вызвать его не ко мне. Пусть господин генерал-майор Енеи будет так любезен и поговорит с ним, разъяснит этому субъекту, в чем состоит долг венгерского офицера. Прошу тебя, дорогой Андраш…

Енеи скорчил кислую мину. Поручение было не из приятных, но он счел необходимым повиноваться. Встал и молодцевато щелкнул каблуками.

— Слушаюсь, господин генерал-лейтенант!

Через полчаса капитан Гардони явился к генерал-майору Енеи, который выбрал для этой встречи дальний угол лагерного двора, где, осененные кронами серебристых молодых берез, стояли стол и скамьи. Енеи принял Гардони; сидя, но не предложил ему сесть. За спиной Енеи торчал подполковник Чонтош.

— Я вызвал вас, господин капитан, потому, что до меня дошли сведения, будто вы пренебрегаете данной его высочеству господину правителю присягой и общаетесь с лицами рядового состава. Более того, вы совместно с вышеуказанными лицами проповедуете идеи, несовместимые с офицерской честью.

— Господин генерал-майор!..

— Я не кончил. Если нет на то соответствующего приказа от его превосходительства господина генерал-лейтенанта или от меня, вы, господин капитан, не имеете права так поступать. От имени его превосходительства господина генерал-лейтенанта запрещаю вам вне служебных обязанностей соприкасаться с лицами рядового и унтер-офицерского состава. Запрещаю также говорить на темы политического характера или читать по этим вопросам каким либо книги. Ваша обязанность думать исключительно о присяге, о ее нерушимой святости и о вытекающих из нее обязанностях. Вам все понятно, господин капитан?

— Да, господин генерал-майор. Есть стоять смирно, ждать дальнейших приказаний и наблюдать за развертыванием событий!.. Разрешите, однако, доложить, господин генерал-майор: такой же точно приказ был получен мной от подполковника Немеди ровно семь месяцев назад, спустя пять или шесть дней после донского прорыва. Тогда путь нам преградила немецкая полевая жандармерия. Засев в подбитом танке, она силой пулеметного огня вынуждала нас топтаться на месте. Было очевидно, что в результате такого топтанья все мы пропадем — подохнем с голоду и замерзнем. Я обратился к господину подполковнику Немеди, прося разрешения расчистить дорогу и, если понадобиться, применить оружие. Но господин подполковник такого разрешения не дал, а приказал ожидать дальнейших распоряжений и без них ничего не предпринимать. Мы повиновались, полагая, что этого требует наша воинская присяга. Сидели сложа руки и ждали «дальнейших указаний». В результате такого беспрекословного повиновения, а также нашей полной бездеятельности из застрявших на дороге четырех с половиной тысяч мадьяр погибло более трех тысяч. Господин генерал-майор! Я никогда себе не прощу, что в то время больше думал о моей присяге правителю Венгрии, чем о жизни венгерских солдат! Как я уже имел честь вам доложить, в тот раз, согласно приказу, были бесцельно загублены жизни более трех тысяч мадьяр! Остальных, то есть нас, спасли русские. Спасли тем, что взяли в плен.

Гардони сделал паузу. Пока он все это выкладывал, бледное худое лицо его разгорелось. Обычно, если приходилось выступать перед солдатами, которых его офицерское звание несколько стесняло, капитан изъяснялся довольно робко и неуклюже. Но сейчас он говорил как прирожденный оратор. Гардони сам это чувствовал, и сознание собственной смелости воспламеняло его. Особенно радовало, что теперь наконец развеялись последние остатки робости перед этим генералом, чьи петлицы вместо положенного по форме галуна украшены обрезками норвежской консервной банки.

В свою очередь и генерал Енеи был поражен и ошеломлен этим нежданным потоком слов. Нерешительно, как бы умоляя помочь, взглянул он на Чонтоша.

Но прежде чем подполковник успел прийти к генералу на выручку, капитан Гардони стал продолжать свою пылкую речь. Он все еще стоял в положении «смирно» и только в горячности изредка, отнюдь не по-солдатски взмахивал правой рукой.

— В описанном мною случае, господин генерал-майор, дело касалось жизни четырех с половиной тысяч мадьяр. А в настоящий момент на карту поставлена судьба всего венгерского народа, всей Венгрии! И бездействовать сейчас равносильно измене.