— Наши, — вставил Бодроги.

— Да, вторая рота в полном составе и половина третьей. Ваши люди, товарищ священник! Те самые, что были размещены в сараях.

— Вы хотите, чтобы я с ними поговорил? — спросил Тольнаи.

— Вот именно. Возьметесь?

— Возьмусь, — последовал ответ.

Пастор стиснул руку священника так, что тот даже покривился от боли.

— Когда надо идти? — спросил Тольнаи.

— Немедленно. Заканьош и Бодроги вас проводят.

Тольнаи было предложено поужинать, но еда не шла в горло, хотя никакого страха он не испытывал. Его согревало какое-то странное, ни разу не испытанное чувство: сильное, волнующее и в то же время успокоительное. «Может, как раз это и называется счастьем?» — спросил себя Тольнаи, надевая неизвестно где и кем добытую, несколько широковатую, но в остальном вполне безупречную шинель венгерского старшего лейтенанта. Получил он и шапку-гонведку, которая оказалась ему мала.

— Ничего, сойдет.

Покуда Тольнаи предавался размышлениям, мысли его витали где-то далеко, но теперь, в спешных приготовлениях к выполнению задания, мозг работал, как машина.

«Сегодня, впервые за долгие годы, действия мои полностью совпадают с моими чувствами, — заключил он. — Это счастье. И наверное, это и есть то, что называется свободой…»

— Хорошо бы, — негромко сказал Пастор, — все-таки надеть вам свитер. Ночь будет не из теплых. Да положите вот в карман немного хлеба и этот кусок сала. До завтрака еще долго.

Тольнаи и двое гонведов тронулись в путь.

Их сопровождали три партизана. На меховой шапке одного из них красовалась красно-бело-зеленая полоса. Партизан был огромного роста, двигался солидно, чуть медлительно; на вид ему было немного за тридцать.

Представился он Тольнаи так:

— Зовут меня Берталан Дудаш. До войны батрачил у милостивого герцога Фештетича.

Серо-малиновые сумерки сменились голубоватой полумглой. Потом лес погрузился в иссиня-черную тьму. В сумерках деревья казались выше: полумгла, как по волшебству, превратила их в сплошные тени, а ночная чернота поглотила и тени, и людей.

Отряд поднимался с холма на холм.

Партизаны долго шли по лесной тропе.

Стояла тишина.

— А у нас дома в эту пору девчата уже фиалки собирают, — шепнул Бодроги.

— Сейчас там самая голодуха, — зло, будто кому-то грозя, пробурчал Дудаш. — Фиалки, фиалочки…

Один из партизан махнул Дудашу, делая знак замолчать.

Бывший батрак герцога Фештетича смолк. Запыхавшись, он глубоко вбирал в себя воздух.

— Стой!..

— Кто-то шляется по лесу…

Все стали вслушиваться.

Тишина.

Тронулись — и опять зазвучали чьи-то шаги.

Снова остановились.

Нет, все тихо.

Отряд благополучно достиг перекрестка, где тропа выходила на широкий санный путь. Бодроги и один из русских партизан направились по дороге, остальные затаились в придорожном кустарнике.

Свежий ночной ветер забирался под шинель.

Не дожидаясь особого приглашения, Заканьош продолжил свой прерванный прошлой ночью рассказ о том, как он попал в плен.

— Я рассказал, стало быть, как нам связали руки, заткнули рот и погнали в лес. Пока я мысленно готовился к смерти, мы, спотыкаясь, все шли и шли, затем достигли развалин охотничьего домика. Вокруг сидели вооруженные люди в бледно-зеленых ватниках и шапках-ушанках. Когда мы подошли, они ужинали. Командир их, низенький и щуплый подвижной человек с большими седыми усами, внимательно на нас поглядел и что-то сказал сопровождавшим нас партизанам. О чем он говорил, мы не поняли, но после этого нам тут же развязали руки и вынули изо рта кляп.

«Должно быть, устали, ребята?» — обратился к нам командир по-венгерски.

Мы с Бодроги переглянулись и от удивления не могли вымолвить ни слова.

— Или вы по-венгерски не понимаете, ребята? Неужто знаете один немецкий? Тогда, к сожалению, я вам не помощник… Садитесь. Небось, голодные?»

И он выдал каждому из нас по куску сала и хлеба.

«Присаживайтесь, орлы! Один сюда, на ящик, другой вон на тот чурбан. Ешьте!»

Я взглянул на Бодроги, он на меня. Я тоже сидел, раскрыв рот удивления.