Сделав небольшую передышку, Балинт продолжал:

— Вы сейчас, конечно, скажете: «Но если в этом заключается наш долг, для чего же нам мешкать? Да уж, разумеется, мы не меньше любим свою Венгрию, чем любой другой народ любит собственное отечество. Но вот что мы много несчастливее — это да».

Двадцать пять лет страдает венгерский народ под владычеством Хорти. Двадцать пять лет венгерские господа заботятся лишь о том, чтобы обмануть народ, завязать ему глаза, сделать его слепым и глухим. За эти двадцать пять лет многие примирились с тем, что слепо идут за своим врагом. Они, быть может, даже не знают, не верят, что можно поступать как-то иначе, и вполне искренне удивляются, слыша, что скоро все обернется по-иному.

Однако наряду с переодетыми в военную форму венгерскими рабочими и крестьянами среди военнопленных есть немало и таких, кто науськивал солдат воевать против Советского Союза. Господа эти, офицеры Хорти — уж, во всяком случае, большинство из них, — и по сей день служат врагам венгерского народа, между тем как множество простых венгров все еще продолжает прислушиваться к их словам. Кое-кто побаивается их даже здесь, в плену.

Хортистские офицеры — это прежде всего господа, а уж во вторую очередь венгры. И вернее, не во вторую, а в последнюю. Для них важнее всего не то, станет ли Венгрия свободной и независимой, а останутся ли сами они господами в ней. Иначе говоря, они не против независимости Венгрии, но только при одном условии: пусть в этой независимой Венгрии по-прежнему будут хозяевами и господами они, а крестьяне и рабочие, как всегда, останутся их слугами, пусть земля, как и раньше, принадлежит графам, заводы и фабрики — фабрикантам, банки — банкирам.

Балинт сделал долгую паузу.

Вместе с ним невольно перевели дыхание и его слушатели.

Антипатриотизм части венгерского офицерства очень усложняет положение, — продолжал Балинт. — Однако это вовсе не дает нам права бездействовать. Венгерские патриоты на родине находятся в еще более тяжелом положении. Но и в тюрьмах, и под тенью виселиц они смело продолжают бороться за Венгрию, за ее свободу.

Борьбу, которую венгерскому народу предстоит вести до победного конца, никто другой взять на себя не может. Здешние венгерские патриоты — лишь вспомогательный отряд. Мы выполняем роль тех самых камней, которые стронут с места всю лавину… И лавина эта сметет со своего пути ненавистное рабство…

Балинт стоял задумавшись, видимо о чем-то споря сам с собой. Наконец встряхнул головой и, как бы ответив «нет» на собственный невысказанный вопрос, на какое-то минутное свое сомнение, заговорил решительно и громко, как в самом начале речи:

— Я приехал, товарищи, чтобы сообщить вам следующее: венгерские патриоты предпринимают попытку организовать Венгерский национальный комитет. Все венгерские военнопленные пошлют в один из подмосковных лагерей по нескольку делегатов от каждого лагеря. Эти представители станут решать, что следует, что можно сделать для освобождения венгерского народа. Завтра мы проведем общелагерное собрание, и вы изберете пятерых делегатов.

Гонведы ждали, что Балинт скажет что-то еще. Но он так на этом и кончил. Он стал набивать свою трубку, вспомнил, как перед отъездом из Москвы друзья наставляли его:

«Пусть пленных вдохновляет на борьбу за наш народ не красноречие оратора, а факты. Убеждения имеют истинную цену лишь тогда, когда основаны на знании фактов и ясном понимании обстановки».

Покуда майор набивал свою трубку, слово взял Тулипан.

— Четверть века назад в одном из сибирских лагерей мы, тогдашние военнопленные, так же, как вот сейчас вы, спросили: наш ли это долг, имеем ли право мы, венгерские рабочие и крестьяне, браться за оружие в защиту русской революции? И решили: да, имеем. После этого больше ста тысяч венгерских рабочих взялись за оружие во имя свободы. То, что теперь предстоит сделать нам, есть прямое продолжение тогдашней освободительной борьбы… Венцом тех прежних побед явится для нас грядущее освобождение Венгрии.

Трубка Балинта успела разгореться.

Гонведы ждали, сами не зная чего.

— Хотите ли вы, чтобы был образован Национальный Комитет? — нарушил молчание Балинт.

И все ответили в один голос:

— Да! Хотим!

— Хотим! — с некоторым запозданием крикнул Дудаш.

— Хотите, чтобы завтра же были выбраны делегаты?

— Хотим!

— Хорошо. Кто в таком случае будет докладчиком на завтрашнем собрании?

— У румын выступал уполномоченный партии, — заметил Ковач.

Балинт сделал вид, будто не расслышал.

— Так кто же будет докладчиком? — повторил он.

— Вот хотя бы ты, Шебештьен… Как думаешь, сможешь взяться за это дело?

— Нет, товарищ майор. Не умею я… Пусть лучше Ковач. Предлагаю Ковача.

— Что ты на это скажешь, Ковач?

— Аудитория меня не пугает, товарищ майор. Но я считаю, что Пастор скажет лучше меня. Проще, сильнее. Да и ребята любят его больше.

Балинт колебался. Поглядел на Тулипана.

— Думаю, Ковач прав. Самое подходящее — выступить! Пастору, — заметил капитан.

— Возьмешься, Пастор? — спросил майор.

Пастор бросил вопросительный взгляд сначала на Шебештьена, потом на Мартона.

Шебештьен ему улыбнулся, Ковач смотрел строго.

— Берусь!

— Правильно. Итак, договорились. Первым будет выступать Пастор.

Еще с минуту Балинт молча дымил своей трубкой. Потом выбил пепел и, сунув ее в карман, протянул руку Ковачу.