Тогда все случилось очень похоже на все их последующие слияния, они вообще редко отличались разнообразием. Тогда же он впервые произнес свою фразу о желании взять ее. Это ей даже понравилось, показалось новым и волнующим. К тому же она надеялась на взаимность. Взаимность страсти. Что же до прочего… она уже пыталась ответить на это своему отражению в зеркале, незачем тревожить себя еще раз. Надо просто дождаться, когда Павел закончит и, успокоившись, начнет рассказывать. Осталось недолго, она это чувствовала.

Павел излился в нее, она вскрикнула протяжно и громко, в тон его полустону-полувздоху. Теперь она могла разжать объятия и просто чувствовать на себе его тело, пожалуй, единственное, что хоть в чем-то доставляло ей удовольствие.

Он молчал, приходя в себя.

— Теперь, я полагаю, так уж можно не беспокоиться. — Он подождал несколько мгновений, чтобы слова его выглядели как можно значительнее, и добавил: — Все кончилось.

Она не отвечала. Павел повторил:

— Все кончилось, Сима. Ты слышишь меня? Всё. Отбой.

Павел приподнялся на кровати, сел, а затем резко нагнулся над ней и, схватив за плечи, встряхнул. Серафима безвольно содрогнулась, голова мотнулась из стороны в сторону.

— Да понимаешь ли ты, наконец?!

Она с трудом подняла на него глаза.

— Я понимаю. Что ты так разошелся?

— Ничего ты не понимаешь. Все кончилось, — снова повторил он. — Никого нет, никто нам не хозяин. Ни тебе, ни мне. Мы теперь сами по себе. Одни. В полном одиночестве, — он махнул рукой, обводя ей комнату из угла в угол. — В полнейшем. Что хочу, то и ворочу.

Он внезапно сменил тон:

— Поздравляю вас, сударыня. — Павел приблизил свое лицо к ее лицу и продолжил уже тихо: — Теперь вы — безутешная вдова, а я убитый горем племянник, — и громче, точно обращаясь к большой аудитории: — Всех порешили проклятые вороги, никого не оставили, не пощадили. Знать, измена была в стане, знать, среди своих притаился доносчик вражий, наемник подлый, нечестивый и темный душою. Не уберегла дружина лучших людей государевых, оставила без надзора, видно, не бдела денно и нощно, видно, спустя рукава исполняла уставы свои. И потому — горе ей, горе. Горе неразумным и ленивым людишкам, средь своих силой да ловкостию выхваляющихся, а пред супостатом пресмыкающихся…

Звонкая пощечина прервала его монолог.

— Прекрати немедленно, — почти беззвучно произнесла Серафима. Глаза ее были полны слез.

Павел остыл мгновенно. Лицо его окаменело, всякое выражение немедленно исчезло с него, стерлось одним движением, точно с глиняной маски.

— Сима, — он наклонился к ней, — Сима… ну что ты… Что с тобой?

Слеза прочертила дорожку к виску. Он осторожно стер ее указательным пальцем.

За окном в наступившей тишине пискнула сигнализация чьей-то машины. Пискнула и тут же замолчала, точно испугавшись своей смелости.

— Ты боишься? — так же тихо спросил он.

Она не ответила. Спросила сама:

— Так ты и Караева… тоже?

Павел поправил ее:

— Не я, они…

— Да, — Серафима кивнула, — они. В самом деле. Кого-то еще?

— Телохранителя… — Он не решился назвать имя, уточнил только: — Твоего мужа. И всё. Всё. Уверяю.

Павел прижался к ней, обнял, уткнув лицо в ее плечо, точно хотел, чтобы она успокоилась сама и успокоила его, просто сказала бы, что все в порядке, все сделано правильно, что так и должно быть. Но Серафима молчала. Уже не плакала, просто молчала, не в силах говорить; понимая, что сказать надо, несколько слов, которые никак не идут с языка. Всего несколько слов. Так важных и нужных для него. И для нее тоже.

И никак не могла начать этот короткий монолог. Ждала удобного мгновения, но оно все никак не наступало; пустые, непригодные мгновения проходили, а его все не было.

А ведь еще ей предстояло прощание с Павлом. Она сделала для этого все, завершила приготовления всего несколько минут назад. Понимала: будет тяжело — и предварительно сожгла мосты. И теперь не знала, правильно ли поступила тогда… правильно ли она поступала все это время. На то ли решилась сегодня утром, верно ли поступила вчера?

Вопросы, одни вопросы. И никакой надежды на ответ. Вопросы слишком самодостаточны, чтобы вместить в себя хоть малейший ключ к их разгадке.

И еще… обстоятельство, играющее против нее всегда, с самого начала их знакомства. С той поры, как впервые она почувствовала невыразимую, невыносимую, но и неизбывную привязанность к Павлу. Сковавшую и не дающую надежды на исход, на то, что ей столь необходимо в эти минуты. Они слишком похожи, слишком. Им и сейчас необходимо одно и тоже — утешение, которого они ждут друг от друга с тайной надеждою, что другой в эти минуты окажется сильнее, увереннее в себе и сможет сказать простые слова, успокоившие бы разом. Несколько простых слов. Всего несколько, наверняка и она, и он уже по нескольку раз произнесли их про себя и теперь ожидают, что партнер сможет сказать то же вслух.