– Откуда ты знаешь от кого оно пришло, Чарльз? – спросил Валериан. – Ты читал его?

– Конечно же нет! – воскликнул Виттье. – Это всего лишь моя догадка, сэр! Ваш дед всегда посылает сообщение в начале месяца. Сейчас начало месяца: следовательно, это сообщение от вашего деда.

– Какое еще начало месяца? Мы находимся в космосе, Чарльз.

– Я веду учёт смены дня и ночи на Умодже и Тарсонисе, чтобы отслеживать наше время относительно планетарного. В таких сложных условиях, мне кажется, это приносит определённость, помогает не потерять счёт времени… если есть заранее установленная точка отсчета, чтобы отталкиваться от нее.

– Ты много путешествовал в космосе?

– Больше чем хотелось бы, – уклончиво ответил Виттье.

Валериан хотел пораспрашивать его еще, но почувствовал, что не получит прямых и чётких ответов, поэтому решил отложить разговор о предыдущих путешествиях Виттье и сконцентрировался на предстоящем разговоре с матерью.

Жюлиана Пастер болела очень серьёзно, и ее здоровье только ухудшалось в течение последних шести лет. После своего пятнадцатого дня рождения Валериан потребовал ответа, что с ней было не так, и, наконец, мать рассказала правду о том, что обнаружили врачи.

Иногда Валериану хотелось, чтобы она не никогда этого не говорила.

Его матери был поставлен диагноз карциноидной опухоли[54], редкая форма рака нейроэндокринной системы. Рак возник в кишечнике и медленно прогрессировал на протяжении нескольких лет. Только почему ей потребовалось так много времени для осознания того, что ситуация намного серьёзней, чем кажется, осталось загадкой.

К тому времени, когда она проконсультировалась с врачом, опухоль уже добралась до ее печени и начала поражать другие органы с бездумной биологической жестокостью. Её развитие было медленным, но верным, отнимая у Жюлианы ее энергию иссушая плоть и истончая кости. Даже самые передовые хирургические методы не могли победить рак, – Жюлиана была неоперабельна.

Валериан плакал вместе с матерью, когда она рассказала ему всё. Она мягко вела сына через те же самые эмоции, которые сама испытала: отрицание, шок, гнев, печаль, вина, и страх.

Ей предстояло умереть, и Жюлиана смирилась с этим.

Это было куда тяжелей, чем Валериан мог вынести.

Он немедленно прекратил выходы на поверхность астероида, вокруг которого вращался «Орбитальный-235», и погрузился в исследование состояния матери, несмотря на очевидную безнадежность усилий. Возможно, потому что его матери сказали, что она сможет прожить еще несколько лет, прежде чем смерть заберет ее. Жюлиана попыталась отговорить сына от траты времени впустую, от тщетных попыток найти чудотворное лекарство.

– Иногда, пытаясь удержать то, что любишь, ты можешь разрушить это, – сказала она одним вечером, обнимая Валериана, когда тот плакал. – Давай наслаждаться временем, которое нам отпущено, Вал. Позволь мне видеть, как ты растешь и живешь своей жизнью. Не трать ее впустую, сражаясь с ветряными мельницами.

Но ничто из того, что о чем она говорила, не могло остановить Валериана. Он должен был что-то сделать, должен был предотвратить смерть матери – и ему было всё равно, несмотря на знание того, что он сражается с врагом, которого нельзя победить. Он выяснил, что ни даже самые передовые внутрископические лазерные устройства не могли сконцентрировать в нужных областях тела необходимое количество высокой температуры, ни новейшие лекарства, ни даже нано-брахитерапия[55] не могут победить этого противника, не убив сначала его жертву.

Однако Валериан был Менгском, и он не сдавался так легко. Он продолжал заказывать новые медиа-книги и следить за последними исследованиями лучших медицинских институтов Умоджи и Тарсониса (разумеется, через надежные маршруты, чтобы не ставить под угрозу безопасность семьи, и не раскрывать их местоположения).

...– Сэр? – сказал Виттье, и Валериан вздрогнул.

До него еще не дошло, что они добрались до комнаты матери, и попытался определить, как долго он простоял перед дверью.

– Вы собираетесь входить? – уточнил Виттье.

Валериан посмотрел на помощника, и глубоко вздохнул. – Да. Конечно, я войду.

* * *

Валериан сидел у кровати матери. Он держал женщину за руку, всем сердцем желая хоть как-нибудь передать ей часть своих жизненных сил. Энергии у него было в избытке, и он не видел смысла в ее экономии. Что плохого в том, чтобы просто восстановить равновесие? Но он понимал, что вселенная устроена по-другому. Вселенную не заботит, что с хорошими людьми происходят плохие вещи – она абсолютно безразлична к судьбе смертных существ, которые копошатся в звездном мусоре. Вселенная была глуха к мольбам тех, кто верил в её божественность, независимо от того чего они могли потребовать.

Удерживая спину прямо, мать Валериана сидела на кровати. Кожа женщины была настолько бледной и прозрачной, что казалось, как будто её слишком сильно натянули на череп. Ниспадающие на плечи волосы утратили золотой блеск, поблекли, обретя болезненно желтый цвет, сродни усам заядлого курильщика.

Жюлиана все еще была красивой, правда особой безмятежной красотой, приобретенной с пониманием и принятием своей участи.

Валериану было тяжело смотреть на неё. Он боялся, что, если станет смотреть слишком долго, то может потерять контроль над чувствами. В такие минуты он проклинал своего отца за уроки эмоционального контроля.