— Хорошая труппа и красивые костюмы. А вот занавес ужасен. Я заказала новый. Ты уж извини, что забыла предупредить тебя, деньги-то не маленькие…

— Что? Занавес? — переспросил Хранитель. — Конечно, дорогая. Если ты этого хочешь — будет занавес.

Барабан не лязгал и не гремел: Бики и Мирвик смазали его на славу. Коварная фаворитка, обращенная в летучую мышь, поставила на крюк, как в стремя, темную туфельку с яркой матерчатой бабочкой на носке — и вознеслась в небесах почти бесшумно. Мирвик, поднимавший ее, застопорил барабан и помог девушке сойти с крюка.

Впрочем, барабан мог бы громыхать, как кузнечный ряд, — все равно этот шум перекрыли бы аплодисменты.

Буря восторга сопровождала Милесту в ее полете, была ее крыльями. И теперь, оказавшись в полутемной комнатушке, где из-за откинутой занавески виден был край лежащего на полу тюфяка, молодая актриса озиралась недоуменно, почти со страхом: куда она попала?!

Мирвик не заметил состояния девушки. Он широко улыбался.

— Ну, до чего же вы с Эрталой здорово играли!

— А откуда ты знаешь? Отсюда же не видно! — зябко повела плечами Милеста. Ей казалось, что стены и низкий потолок давят ее… а ведь еще вчера тут было так уютно!

— Почти не видно, — с сожалением ответил Мирвик. — Зато хорошо слышно. Ты ведь больше на сцене не появишься? Хочешь немножко отдохнуть в тишине? Сейчас запру люк и уйду, чтобы тебе не мешать.

— Мне еще выходить на поклон. Ты закрывай люк, а я пойду вниз.

Оставаться в этой мрачной темнице Милеста просто не могла: так тяжело обрушилась на нее нищета. А снизу, через люк, летели, звали крики и аплодисменты: спектакль продолжался.

Девушка еще раз зябко поежилась и принялась спускаться по невероятно крутой и узкой лестнице.

Внизу, в коридоре, она едва не столкнулась с невысоким, прилично одетым человеком. Тот отступил на шаг, поклонился:

— Письмо для светлой госпожи. От Хранителя города.

А в это время в старой конюшне за Ракушечной площадью шел весьма неприятный разговор.

Собственно, неприятным он был только для одного из собеседников — лысого здоровяка Прешдага, хозяина бродячего цирка. Укротитель смотрел хмуро и то и дело промокал тряпкой вспотевшую лысину.

А незваному гостю, заявившемуся к циркачам, было откровенно скучно. Он кусал соломинку и глядел мимо циркача, прекрасно зная, чем закончится разговор.

— И не рычи на меня, как твой медведь, — говорил он равнодушно. — Я только посланник, чужой голос. Тронешь меня — придут другие. И разговаривать будут иначе.

Укротитель, который мог бы побороться с медведем, сдержался, не сгреб в охапку этого плюгавого человечка. Плюгавец был прав: он только голос…

— Не надо мне ничего объяснять, — продолжил голос. — Мне нет дела до того, по каким — несомненно, важным — причинам ты тогда удрал из города, не заплатив долг. Важно другое: ты вернулся, а долг твой вырос.

— Так ведь старый хрыч Вейнур помер в прошлом году! И наследника не оставил! А я законы знаю… если наследника нет…

— Долг списывается, да? Поэтому ты и вернулся в Аршмир, циркач? Да только промашка у тебя вышла. Вейнур незадолго до смерти продал несколько долговых расписок. И среди них — твою.

— Кому?! — рявкнул Прешдаг так свирепо, что ревом отозвался медведь в стойле.

— Тому, кто в суд тебя не потянет. Без суда вынет денежки из твоего пуза.

— Да? Пусть приходит, потолкуем, — попытался храбриться укротитель.

— Она не придет и в драку с тобой не полезет, старухе оно не к лицу, — со значением сказал плюгавый гость.

Прешдаг позеленел. Если бы ему сказали, что долг придется возвращать огнедышащему дракону, он и то не испугался бы до такой степени.

Старухе? Это могло означать только одно…

— Тебе дадут сутки, — продолжал плюгавый посланник, — это щедро. Все деньги ты за это время не добудешь, но хотя бы половину сумеешь, а насчет остального буду решать не я.

— Да где же я за сутки…

— Молчи и слушай. Первым делом продаешь лошадей. Фургоны твои можно загнать разве что на дрова, но все-таки попытайся… Медведя и детеныша дракона живьем никому не пристроишь, но медведя можно сбыть на шкуру и мясо, а за драконенка хорошо заплатит чучельник.

— Да чтоб я своего Вояку… — задохнулся от гнева укротитель.

— Не перебивай. Затем — дети. У тебя двое сыновей, по закону ты имеешь право продать их в рабство. Возможно, за сутки ты не успеешь уладить все формальности, но…