Я, например, после разных кардиограмм попробовал спросить у главного врача, женщины с революционной внешностью и "Беломором" в зубах, ставившей обобщенный диагноз:

— Какие будут Ваши рекомендации? Она подняла от бумаг усталые глаза за толстыми стеклами, перекинуло "Беломорину" в другой уголок рта:

— Да на тебе пахать можно!

В общем зубы и другие органы, внушающие подозрение, были вырваны, а мы все оказались "практически здоровы".

Уже перед сомой, самой поездкой был еще инструктаж, вернее — собеседование с бойким, веселым гражданином в синей рубашке, который, сидя на столе, свесив одну ногу, поучал:

— Поляки — они, как дети. Во время контактов избегайте фамилии Буденный. Для нас он — герой, а их в 19-20-м году тысяч двадцать положил. И еще, немцы в 42-ом польских офицеров постреляли, а несознательные поляки до сих пор думают про нас. Вопросы есть?

Вопросов нет — "пше прашем".

Мне все эти комиссии и собеседования, которых впоследствии было еще много, напомнили сдачу "Ленинского зачета" на "почтовом ящике", где я работал до армии.

Не знаю уж, кому пришли в голову эти "зачеты", но время было такое, когда года пятилетки назывались "решающими, определяющими и завершающими", и человек, не сдавший "Ленинский зачет", человеком уже не считался.

Я, будучи (как студент-вечерник) секретарем комсомольской организации, автоматически попадал в комиссию по приему "Лен. зачета": секретарь партийной организации, предместкома, начальник цеха и я.

Нас специально готовили. Пришла какие-то дядьки и раздали вопросы-ответы.

Например, предместкома выучил назубок вопрос: "А что сейчас по материалам прессы происходит в Иране? Правильный ответ — "война".

А начальник цеха с третьего раза усвоил, что "вдохновитель и организатор Ленинского комсомола — В.И.Ленин".

И вот, в рабочее время заседает комиссия. Заходит здоровенная орясина, ставит рашпиль у стены и замирает в позе "руки в брюки".

Он не первый, и члены комиссии, уже проверившие свои знания три или четыре раза, чувствуют себя вольготно.

— Ну, — обращается к потолку предместкома, — что спросить-то тебя, Савельев? А вот, к примеру, как у нас сейчас дела в Иране? — и смотрит на всех орлом.

Пауза. Несчастный слесарь 6-ого разряда, который "заусенцы пальцем снимает", смотрит в пол виновато.

Предместкома победно еще раз всех оглядывает, забыл, что все в курсе (в роль вошел):

— Эх ты, дубина, — война! Ну, Александр Никифорыч, — разводит руками предместкома, — может вы хоть что спросите?

Это неожиданное "Вы" сбивает начальника цеха с панталыку: они вообще-то — "Сашка — Колька", но он собирается, некоторое время размышляет, потом глубокомысленно, с хитринкой:

— Ну вот, хотя бы это: кто явился организатором и вдохновителем Ленинского комсомола?

Бедный Савельев треплет полу своего синего халата. Начальник остальным подмигивает:

— Ну, кто явился ЛЕНИНСКОГО комсомола? Работяга тоже не дурак, понимает, что подсказывают, подобострастно отвечает:

— Дзержинский Ф.Э.

Вмешивается парторг, его в кабинете смежники с коньяком ждут, и говорит мягко:

— А как, Горелов, он у тебя работает? Начцеха авторитетно:

— Ну… норму выполняет. Парторг Савельеву:

— Ладно, иди.

Так вот, о Польше… Вообще эта страна останется в памяти навсегда, как первый поцелуй или первая свадьба. Пусть не самая заграничная "заграница", но зато первая.

Поселили нас сначала в гостинице "дом клопа" (на самом деле — "Дом хлопа", то есть дом колхозника), но на торжественном "чае" в нашем посольстве пришлось пожаловаться на неуважение к заслуженному ансамблю, и на следующий день мы въехали в шикарную гостиницу "Форум" с барами и рестораном, где по слухам вечерами происходил (прости господи) стриптиз.

Наконец, бросив чемодан и побрившись с горячей водой, я вышел в город.

Варшава. На каждом углу висят прозрачные ящики для пожертвований на ремонт и благоустройство города, кстати полные денег. Идет оживленная торговля всем, чем ни попадя, бойкие поляки останавливаются прямо на проезжей части, чтобы обсудить последнее выступление Леха Валенсы.

Обилие машин — в основном иномарок, обилие людей — в основном иностранцев. Только на третий день до нас дошло, что мы сами — иностранцы, и, проезжая по улицам на нашем автобусе, свежеиспеченные паны Зайцев, Макаревич и Капитановский уже смело орали из окна проходившим девушкам:

— Эй, красавицы! Идите к нам, к иностранцам!

Кто-то из наших сказал, копируя расхожий газетный штамп: "- типично польский пейзаж".

Было тепло, настроение хорошее, хотелось со всеми общаться.

Я еще в Москве подготовил несколько ловких ответов, могущих сбить с толку самого каверзного поляка, но ни о Буденном, ни о моем разводе никто так и не спросил.