МОСТИК

Она права, ваша честь, мы увлеклись сладкими воспоминаниями… Понимаете, я просто хотел показать, что даже Франк в какой-то момент поддался очарованию моего старого друга Космо.

ФРАНК

Игра в «блинчики» ни к чему не обязывает. Из тех, кто тут выступает, я реже всего с этим шутом общался.

САНДРИНА

Фиона права, ваша честь. Пусть время движется дальше.

ЭЛЬКЕ

Я не боюсь продолжить свой рассказ.

Вот что было дальше.

На следующий день Космо собирался уезжать, и я предложила отвезти его на вокзал среднего города. Приехала за ним сразу после полудня и увидела, что ставни амбара наглухо закрыты, а дверь заперта.

Это так на меня подействовало… я словно в пропасть свалилась — в точности как в первые дни в приюте или как в кошмарном сне, когда все внезапно исчезает: руки и ноги не находят опоры, вы кричите и не можете выдавить из горла ни звука… Знаете, ваша честь, самое страшное, что я помню о приюте, было не со мной, а с одним мальчиком лет полутора, ровесником моего младшего брата Ива: когда он у нас появился, то был какой-то потерянный, сопливился, хныкал, но никто не подошел его утешить, не взял на руки, не взъерошил волосы, не сказал, как я мечтала сказать Иву: ну же, малыш, все не так плохо, не расстраивайся, все уладится… Приютские воспитательницы не знали нежности, им тоже было холодно и голодно, в ту зиму в доме даже не топили… И страх овладел ребенком. Когда ребенку очень плохо, он думает, что так будет всегда, и дня через два или три тот мальчик стал живым воплощением страха…

Простите, я сейчас возьму себя в руки — ничего, все будет в порядке, уверяю вас. Я помню, на чем остановилась: на закрытом амбаре Космо.

Я обернулась: в дверях дома стояла Жозетта, лицо ее оставалось в тени. Я подошла к ней, и она сказала:

— Извините, мадемуазель, мне следовало позвонить вам, но я не знаю вашей фамилии и не смогла найти номер в справочнике. Филипп не поедет сегодня, он плохо себя чувствует.

Сбитая с толку этими ее мадемуазельи Филипп,я пролепетала, как дура: «Плохо себя чувствует?»

— У него мигрень, — объяснила Жозетта, и вид у нее при этом был довольный, даже гордый, она словно бы хотела сказать: любовницам тут делать нечего, когда ребенок болеет, только мать может о нем позаботиться. — Я не могу вас впустить. Он сейчас не переносит ни шума, ни света.

— Я буду молчать, — пообещала я. — И свет зажигать не стану.

Жозетта приготовилась отказать мне с гаденькой улыбочкой, но тут из гостиной раздался голос Андре:

— Пусть она войдет, Жозетта. Шарль велел привести к нему официантку, как только она появится!

Официантку!У меня аж дыхание перехватило. Значит, вот кем я была для этих людей! Официанткой!

В комнате царил полумрак. Я вошла на цыпочках и пробыла там минут пять, не больше. Космо неподвижно лежал на узкой кровати, прикрыв лицо ладонями. Как только я переступила порог, он попросил меня снять часы — тиканье сводило его с ума. Я убрала часы в сумку. Но он все еще слышал их звук, тогда я накрыла сумку подушкой, и это помогло. Я присела на стул у кровати, но не знала, могу ли прикоснуться к Космо, протянула руку, он схватил ее, сжал изо всех сил пальцы и повторял: Эльке… Эльке…

— Как ты? — шепотом спросила я.

По правде говоря, ваша честь, мне трудно отделить то, что Космо рассказал мне в тот день, от того, что я узнала позже. Вот что произошло в общих чертах: вернувшись в амбар в середине ночи, Космо начал работать над новым номером… Кажется, это была «Терпимость», вы знаете этот скетч? Нет?

КОСМОФИЛ

Ну конечно, знаете, ваша честь! Вспомните:

Я терпимый человек, мне нравятся культурные различия, я терпим ко всему, я горжусь этим, я терпим к тому, что Израиль строит все новые и новые поселения в секторе Газа, и к тому, что маленьким африканским девочкам делают обрезание клитора и малых половых губ, и к тому что Ломбардия навеки отравлена диоксином из Севезо [11] и к тому, что белые полицейские убивают чернокожих школьников в Соуэто [12] , разнообразие — великая и прекрасная вещь, мы же не хотим, чтобы все были похожи друг на друга, это так скучно, согласны? Я не возражаю, когда мой сосед бьет жену, а соседка колотит мужа — они самовыражаются! Я не лезу, когда парень, живущий в конце коридора, убивает себя героином, он — свободный человек! Я проявляю терпимость, когда банды молодых афроамериканцев режут друг друга, живут в жутких гетто, я все принимаю, все, все…

В таком вот роде.

ЭЛЬКЕ

Космо был возбужден, он чувствовал вдохновение и проработал до рассвета. А потом пришла эта боль — жестокая и привычная. Ему казалось, что щебечущие птицы нападают на него, лезут в уши, чтобы добраться до спинного мозга и выклевать его; свет дня уподобился сверкающему лезвию, проникающему под веки, чтобы воткнуться в мозг; даже цветы стали вызывающе яркими и приобрели невыносимо четкие очертания… Когда он вошел в дом и почувствовал запах хлеба, который Жозетта поджаривала к завтраку, на него накатила тошнота, а рвота только усилила головную боль… следом возникли образы: однообразные, мрачные, угрожающие.

«Какие образы? — спросила я. — Что ты видишь?»

«Это невозможно описать, — сказал он. — Стоит мне закрыть глаза, и меня ослепляют алые молнии… Все полыхает, все кипит и мерцает…»

«Так же было с твоим отцом в Фонтенбло», — тихо проговорила я.

И тут, ваша честь, произошло нечто такое, чего я до сих пор не могу объяснить, хотя прокручивала ту сцену в голове бессчетное число раз. Космо махнул рукой и — возможно, нечаянно — ударил меня по губам, я отскочила, потрясенная болью, и в этот момент в комнату ворвалась Жозетта. Я уверена, она подслушивала под дверью.