— Ты, пришлый, молчи,— отрезал Акумка.— Без твоего ума разберемся.

Мужики опять загудели, стали надвигаться на Никитку. Но прежней злобы в них уже не было. В глазах стояло любопытство: что еще скажет Никитка? Акумка не дал ему говорить.

— Ты в наших делах не советчик,— сказал он.— Сами разберемся. Верно, мужики?

— Разберемся, сами разберемся,— послышалось из толпы.

Напирая друг на друга, люди вышли из ложницы. Последним вышел Акумка. На пороге помедлил, обернулся:

— Ты, Никитка, уходи из Боровков, покуда цел. Вот тебе мой совет.

— Серку-то почто гробишь?

— Серка — наш человек. За Серку не боись.

— А церковь почто спалил?

Акумка не ответил. Взгляд его остановился на Никиткиных удивленных глазах.

Тут очнулась Аленка, вскрикнув, упала перед старостой на колени.

— Не губи, дяденька! — вдруг заголосила она,— Отпусти нас с миром из Боровков!..

— Ты — что? — растерянно наклонился к ней Никитка.— С чего ты взяла? Зачем?..

Торжествующая улыбка скользнула по Акумкиной бороде. Он отвернулся и, ни слова не говоря, вышел за дверь. Аленка билась в Никиткиных руках.

— Не роба ты,— успокаивал ее Никитка.— Почто — на колени?

— Страшно, страшно мне, Никитушка,— бормотала девушка, прижимаясь к его плечу мокрым от слез лицом.

4

Издревле повелся на Руси обычай — в новый дом переходить на Семен-день.

По обычаю учинил и Давыдка новоселье в своем Заборье. В честь такого случая Всеволод жаловал его собольей шубой, а Евпраксии прислал в подарок украшенный лазурью ларец. Сам он приехать не мог — дела отвлекли в Переяславль. Михалка был хвор.

Три дня праздновали новоселье в новом терему над Клязьмой, пили вина из Захариевых бездонных медуш, мужикам выставляли бочки с пивом. У ломящихся от яств столов прислуживали заборские девки и парни, на кухне распоряжалась Любаша. Взял ее Давыдка к себе в терем по просьбе Склира, а Любаша и рада: для нее хоть на край света, лишь бы не глядеть на нелюбимого. Стряпать же Любаша была мастерица — уважила гостей, накормила всех на славу. Радовался и Склир: здесь-то, в тереме, он как у себя дома. Нет-нет да и шепнет Любаше ласковое слово, нет-нет да и прильнет к ней горячим плечом. Давыдка же будто не замечал ее: дни и ночи проводил с молодой боярыней.

Весело праздновали гости новоселье — загоняли зайцев, подымали лосей, били птиц и прочую живность. Скакала охота по лесам, звонким лаем заливались гончие.

— Бери, бери, улю, улю, лю, лю!

В чаще собаки наткнулись на Никитку с Аленкой.

Выбравшись из болот, голодные, они заснули на берегу лесного ручья, а когда проснулись от шума, вокруг них, спешившись и на конях, толпились люди.

— Кто такие? Откуда идете и куда? — накинулся старший псарь.— Почто таитесь в едоме? Али лес пришли посекать на боярской роздерти?

— Ты что, дядька,— сказала Аленка.— Мы — тутошние, заборские...

— На челе не писано.

— Ну, так веди к хозяину. Давыдка — мой брат...

На собачий гам и человечьи голоса собралась вся охота. Прискакали и Давыдка с Евпраксией. Дружинник с трудом признал в грязной, нечесаной девке, пойманной псарями, свою сестру Аленку.

— Да какая же вас нечистая в болота занесла? — дивился он и хмурился.— А куда глядел Склир? Кому я велел присматривать за Аленкой?!

По пути в Заборье Никитка рассказал о том, как они пробирались в Боровки и как их там едва не приняли за пожегщиков. Давыдка смеялся, но глаза его были серьезны.

— Ушли-то как, ушли-то? — спрашивал он, заикаясь от смеха.

— А вот и ушли. Покуда Акумка с мужиками отправился Серку искать, мы и подались в лес. Два дня плутали. Едва не утопли в болоте,— рассказывал Никитка.— Трясина там, топь непролазная.

— И бортей у них много?

— И бортей.

Евпраксия прислушивалась к разговору. «Посмеюсь над отцом,— думала она.— Под боком у него мужики хозяйство вели, а он спал, как сытый кот. Хорошо еще, мыши хвост не отгрызли...»

«Вот бы вгородить Акумкину землю в поле»,— рассуждал Давыдка. Получив взятку с девкою, сделался он прижимистым и оборотливым. В таких делах Евпраксия не вставала ему поперек пути. И у нее было свое на уме. От былой-то девичьей скромности не осталось и следа. Стала боярыня исправной хозяйкой — своего не отдаст, чужого не упустит. Бывало, и без Давыдки ездила она проверять закосы, пажити и дроводели. Ни одной заполицы не минет, ни одного острамка сена не проглядит.

Мечтала Евпраксия вывести Давыдку в большие люди. Князь Всеволод не забыл ее, шлет подарки, тоскует без нее в своем Переяславле, зовет в гости... С нарочным Евпраксия велела передать: буду с первым снегом. А Давыдка покамест пусть пооглядится, попривыкнет жить хозяином. Сразу-то от большого богатства да почестей и голову недолго потерять.

«Нехудо, не худо бы прирезать к Заборью Акумкину новину»,— думал Давыдка, укладываясь спать с молодой женой...

А Никитка с Аленкой вечеряли у кузнеца. Рад был им Мокей, смеялся над их рассказами.