– Красивые деньги, – одобрил он, возвращая купюры. – Вы любите гречневую кашу?

– Да.

– Гречневая каша – это путь к бессмертию. Вы верите в бессмертие?

– Нет.

– Ступайте и доложите мне о пользе гречневой каши!

Папа развернулся почти по-военному.

– Стойте! Завтра вы будете переводить в Кремле товарищу Сталину. Не волнуйтесь, но помните, что он не любит, когда его переспрашивают.

Папа снова почувствовал себя светлым юношей. Он окончательно убедился в том, что скоро поправится и вый дет с палочкой в сквер. В театральный бинокль он будет наблюдать с подоконника ночную жизнь в окнах соседнего дома. Полгода назад он подвел итог жизни у меня в машине, когда я вез его последний раз из больницы домой, и больше к этому не возвращался. Он был скромным, оперативным работником и не считал себя вправе размышлять о смыслах жизни. Мы остановились на светофоре у Смоленской площади и долго стояли на мучительном перекрестке. Папа смотрел на любимое здание, которому отдал жизнь.

– Ну, что, – сказал он спокойно, – все хорошо, за детей не стыдно. За внуков тоже.

– Володя! – раздалось у отца под ухом. – У тебя сегодня юбилей! Скоро дети приедут!

В день юбилея мама чувствовала себя плохо, хуже обычного, и отказалась проводить большой семейный ужин. Она сократила список гостей до двух сыновей. Отец не откликнулся. Будучи дипломатом высокого ранга, чрезвычайным и полномочным послом, его, наконец, превосходительством, он имел право даже ухом не повести. К тому же, к нему подъехали два приодетых в белые сорочки с галстуками финских журналиста с телекамерой. Отец всегда воспринимал всякие интервью с иностранными журналистами как происки врага. Не ошибся он и в день юбилея. Укрывшись до ушей пледом, он вышел к финнам.

– В последнее время, Владимир Иванович, – храбро начал финский блондин, – в Германии ставится вопрос о преступлениях немецкой дипломатии во времена Гитлера. Как вы думаете, этот вопрос правомерен?

Папа сразу сообразил, куда гнет финн.

– Я всегда хорошо относился к трудолюбивому народу Финляндии, – начал посол издалека. – Мне довелось участвовать в переговорах о выходе Финляндии из войны. Трудные переговоры, но они завершились подписанием договора, который устраивал обе стороны.

Папа облизал пересохшие губы; он выглядел усталым. В конечном счете, он чувствовал себя дипломатом несуществующей на карте страны.

– Но вот немецкий посол в Париже во время войны – это был настоящий диктатор! – добавил папа.

Он знал, что сейчас финн достанет финку и нанесет удар в живот.

– А советские послы после войны в Варшаве и Будапеште – они не были диктаторами?

– Помню такой случай, – добродушно рассмеялся отец. – Наш посол в Варшаве, Лебедев, написал книгу о строительстве социализма в Восточной Европе и направил ее Сталину с надписью: «Тов. Сталину на отзыв». Сталин откликнулся: «Отозвать!» Нахала отозвали.

«Чувствую ли я себя преступником? – подумал отец. – Что за чушь! Я всегда боролся за национальные интересы России!»

Финны свалили.

– Кто не любит Сталина? – рассуждал вслух отец. – Наверное, только те, кто никогда с ним не работал. Это был человек гипнотической силы.

Кто не любит Сталина? Сталина любят все. Даже те, кто ненавидит Сталина, своею ненавистью питают к нему любовь. Но кого любил сам Сталин? Сталин крепко любил моего папу. Пожалуй, из всего мужского населения моей страны он никого так крепко не любил, как моего папу. Он хотел, чтобы в коммунизме все люди были похожи на моего папу, чтобы все они были такими же сероглазыми, скромными и красивыми. И чтобы все так же, как он, говорили по-французски. Ах, как папа твердо знал французский язык! Он никогда не позволял себе говорить пофранцузски, как француз, чтобы его не перепутали с французом, но он говорил по-французски так увесисто и целенаправленно, что его произношение французских слов приближало с каждой новой фразой пожар мировой революции.

Сталин влюбился в моего папу буквально с первого взгляда, при первой же встрече с ним. Папе шел двадцать пятый год. Сталин впоследствии никогда не забывал, что отец рассмешил его до слез. Он хохотал, держась правой рукой за живот, стоя в своем кабинете возле посмертной маски Ленина, и приговаривал побабьи:

– Ой, не могу! Ой, не могу!

Перепуганный насмерть папа стоял перед ним навытяжку.

– Так вы прямо в университете и родились?

Оказалось, что Сталин, говорящий с чудовищным кавказским акцентом, спросил папу, где он родился. Папа, не расслышав вопрос, но памятуя приказ Молотова не переспрашивать, ушел в догадки и вывел для себя, что Сталин спросил, где он учился.

– В Ленинградском государственном университете! – отрапортовал он.

Тут Сталин и схватился за живот. Отсмеявшись, тяжело дыша, Иосиф Виссарионович признался:

– Давно я не хохотал. Последний раз я так смеялся еще до Октябрьского переворота.

На пороге сталинского кабинета возникли двое в пенсне: Молотов и Берия. Они активно блестели стеклами.

– Ну что, летим?

Отец встретил меня в прихожей в приятном на вид коричневом пальто и в коричневой шляпе. Правда, на ногах у него были шлепанцы. Он медленно поднялся со стула, ища глазами палку. Было видно, что он давно меня ждет. Рядом с ним стоял большой чемодан из крокодила, который он купил в Париже полвека назад. Чемодан из крокодила давно не летал. У него была оторванная ручка. Отец не знал, какой ему выбрать взгляд: колючий или добрый. Он радовался тому, что мы летим специальным рейсом на правительственном борту по приглашению министра, но он давно уже, больше часа, сидел на мягком зеленом стуле в пальто и шляпе, с тех пор как парикмахер Толя, тоже ставший пожилым человеком, постриг его перед дальней дорогой, а я все не шел.

– Ты, как всегда, опаздываешь! – уколол меня взглядом.

Мама в голубом халате в катышках, согнувшись, высунулась из спальной комнаты.

– Ты с ума сошел! – вместе приветствия прикрикнула она на меня. – Ты посмотри: он же больной! Куда ты тащишь его из дома? Он с прошлой осени даже во двор не спускается! – Мама!

– Оставь нас! Уходи! Убирайся! – гневалась мама.

– Мама! Ему нельзя здесь оставаться. Мы летим!

– Да! Мы летим! – легко согласился отец.

– В шлепанцах! Ты посмотри, как у него отекли ноги!